Ирина Сон 
Ненасыть

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=70496761
«Ненасыть / Ирина Сон»: Издательство АСТ; Издательский дом «Ленинград»; Москва, Санкт-Петербург; 2024
ISBN 978-5-17-163187-1
Аннотация

Человечество на грани исчезновения – его истребляет рыжая хмарь, которая проникает во все уголки мира, уничтожая всё на своем пути. Выжившие вынуждены все время бежать от этого неумолимого небесного приговора. Хмарь проникает всюду, портит вещи, продукты, пожирает животных, разъедает растения. Остановка в хмари – это мгновенная смерть. Спрятаться от нее невозможно, в ней можно лишь двигаться. Но однажды группа людей находит старинную усадьбу на холме, где два брата-близнеца радушно накрывают ужин для гостей…

Ирина Сон
Ненасыть

© Ирина Сон, 2024
© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Глава 1

Они едят первую банку тушенки. Серый знает, что банок всего шесть: две еще заводские, в жестянках, остальные – пузатые стеклянные самоделки. Все берегут их как зеницу ока вместе с тремя пакетами гречки и набором сладких козинаков. Их никому нельзя трогать и тем более есть, потому что это – неприкосновенный запас. Он на крайний случай, когда кончится вся другая безопасная еда.
Все эти два месяца, которые мама и Серый живут с этой группой, Прапор и Михась одобряли добычу. Но вот уже несколько дней они не кивают, хотя Серый с остальными перебрали весь продуктовый отдел универмага. Их привередливость понятна. Серый ни за что не стал бы есть то, во что превратилась еда. Всё в пятнах, рыжей плесени и источает неаппетитный запах. За исключением того немногого, которое удалось сохранить от основного запаса, тушенка и сушки – это единственное, что осталось.
И сейчас мама с мрачным видом разделывается со своим куском. В окружении керосинок и фонарей, которые стоят на всех горизонтальных поверхностях мебельного отдела, она кажется совсем молодой, похожей совсем не на маму, а на сестру. Серый наблюдает за ней, и желание уберечь становится только ярче.
Жирный бульон течет по пальцам, по подбородку, необыкновенно вкусное мясо тает во рту, сладкая сушка звонко хрустит. Серый с мамой наслаждаются каждым кусочком и молчат, как и Тимур с Олесей и Верочкой. Рядом на кровати свою порцию ест Михась. Кусок на его вилке очень сочный, с него капает сок. Чтобы уберечь брюки, Михась держит на коленях табличку с ценой. Прапор уже все съел и сейчас сосредоточенно выбирает раскладные стульчики в отделе «Всё для туризма». Весь легкий пластик поражен бурым налетом и от прикосновений разлетается в труху. В свете фонарей она поблескивает золотистыми искрами. Наконец, Прапор находит целые стулья: из бамбука, с синтетическими сидушками. Они отправляются в рюкзаки.
«Крайний случай» выходит на редкость будничным и почти незаметным, совсем не таким, как представлялось.
Серый собирает пальцем последние крошки со стола и встает. Мама тут же забывает про свою еду и тревожно вскидывается:
– Ты куда?
– За обувью, – Серый шевелит стопой, показывает трещину на подошве. Мама кивает, дожевывая сушку, и протягивает руку.
– Я с тобой.
Прапор на секунду поднимает голову и говорит:
– Наберите лекарств.
Мама послушно кивает. Серый переплетает с ней пальцы.
Все эти три года они постоянно держатся за руки и спят по очереди. Ведь ослаблять бдительность нельзя ни на секунду. Иначе – исчезновение. Серый с мамой усвоили это очень хорошо. Их предыдущие группы – не очень. Группа Прапора их третья семья. Тимур с Олесей – ровесники Серого, каждый не старше двадцати. Еще есть Верочка. Она жена Михася. Неофициальная, но Серому без разницы.
Им всем сейчас без разницы всё, кроме еды, которую больше нельзя есть. Это значит, что нужно искать новое убежище. Проблема еще в том, что все склады и мегамаркеты либо уже заняты, либо опустели. Приближаются холода, а они даже запасов сделать не смогли. Без запасов их универмаг, такой замечательный и удобный для зимовки, бесполезен. Пусть здесь рядом вода – установленная неизвестным умельцем колонка в парке, – но ее и тепла недостаточно, чтобы выжить. Выход один – сниматься и уходить в неизвестность.
– Только быстро! – спохватывается Прапор. – Нам скоро выходить.
– Сколько у нас времени? – спрашивает мама.
Михась смотрит на свои наручные часы, дорогие, золотые, потому рабочие, потом на карту с россыпью отметок – намеченным маршрутом – и отвечает:
– Полчаса, не больше. Чем раньше выйдем, тем быстрее дойдем до первой точки.
Верочка тяжело вздыхает и поглаживает круглый живот. Тимур хмурится. Олеся откидывается на мягкое кресло и расслабляется, словно стараясь напитаться отдыхом впрок. Никто не спорит.
Серый и мама идут вдоль полок. Тусклый свет фонариков выхватывает из темноты сваленные в беспорядочные кучи вещи. Кое-где стеллажи пусты, кое-где, например в отделе со строительными материалами, царит идеальный порядок, щедро присыпанный пылью, рыжей, чуть шелковистой на вид. Серый быстро находит себе новые кроссовки, хорошие, дорогие, приспособленные для долгих переходов, и переобувается. Мама по привычке косится на ценник, вздыхает и откапывает из рыжей трухи запасные полуботинки. Да, когда-то они не смогли бы себе позволить такую обувь. Но сейчас можно брать все, что не рассыпается в пыль, – ни кассиров, ни охраны нет. Государства как такового тоже нет. Людей вообще осталось очень и очень мало и с каждым годом становится все меньше. Лишь пустые города, автомобили да склады с магазинами, ломящиеся от призрачного изобилия, напоминают о безоблачном прошлом.
Мама укладывает обувь в рюкзак, подхватывает Серого под локоть, и они идут обратно. По пути Серый берет с полки расписную коробочку и вертит в руках. Та обита тканью, внутри множество отделений и зеркальце. В зеркальце отражаются кусок пепельной челки и серые глаза. Хмурые, усталые, не скажешь, что эти глаза принадлежат семнадцатилетнему парню.
– Это для чего?
– Для драгоценностей, – вздыхает мама, и в таких же серых глазах мелькает грусть. – Ну, хранить кольца, браслеты, сережки, когда их много.
Они с Серым похожи настолько, насколько только могут походить друг на друга мать и сын. Только мама меньше и гораздо красивее, конечно. Она теребит изумрудные серьги в ушах. Они совсем не сочетаются с удобной спортивной одеждой и куцым хвостиком неровно обрезанных волос, но зато дороги маме. Это подарок Вадика. Мама скорее умрет, чем расстанется с ними. И Серым, конечно.
– У тебя такой не было, – вспоминает Серый. Голос у него неуверенный. Спокойная сытая жизнь в собственном доме кажется чужой и далекой, хотя с начала бесконечных скитаний прошло всего три года.
Мама ставит шкатулку на первую попавшуюся полку и тянет его к книжному отделу.
– Была, но поменьше. Я ее редко доставала. Такие вещи не хранили на виду. Возьми что-нибудь почитать, у меня есть место в рюкзаке.
Она подводит его к полкам с разноцветными обложками. Там, под обложками, истории о людях, разная счастливая жизнь, которая когда-то была у Серого. Об их проблемах, бедах, переживаниях – такой разной, но обыденной, а потому такой счастливой жизни. Была она когда-то и у Серого, и он не хочет знать, какого именно будущего лишился.
Чуть в стороне от книжных полок стоят стеллажи с альбомами, скетчбуками и самыми разными ручками, карандашами и прочими принадлежностями для рисования. Серый задерживает на них взгляд, но мотает головой и, вернувшись к книгам, выбирает тоненький учебник по географии и дорожные карты. Пользы в художественной литературе он не видит – только вред. Рисование же в их времена и вовсе может убить. Мама вздыхает, откладывает творчество какого-то Александра Беляева и, проходя мимо хозяйственного отдела, берет новый складной нож.
– Заглянем в аптеку, – говорит она.
Серый согласно кивает.
Лекарства и шприцы – то немногое, что сохраняется почти так же хорошо, как обувь и фарфор. Почему – никто не понимает. По какому принципу вещи разлагаются от хмари, не успели узнать. Знают точно, что герметичные упаковки не спасают.
Пока мама собирает препараты в сумку, Серый безразлично рассматривает копилку на столике фармацевта. Копилка в виде рыжего, очень похожего на настоящего, кота. Кот Серого давно исчез, как отец и Вадик. Серому тоже хочется. Он устал кочевать от города к городу, от склада до супермаркета в поисках нормальной еды и спать вполглаза. Останавливает мама. Он не может бросить ее одну. Он – единственное, что у нее осталось.
Мама набивает пузырьками сумку, Серый застегивает молнию. Они идут к группе и видят, что сборы уже заканчиваются. Только Михась сидит и перебирает семена.
– И что мы с ними будем делать? – устало спрашивает мама.
– Марин, ты чего? Конечно, посадим несколько огородов и будем день-деньской бродить между ними, – улыбается Михась и сгребает пакетики в карманы.
Серый фыркает. Он уже проходил это в другой группе и знает, что большая часть урожая погибнет в рыжей хмари. Но мама кивает и улыбается.
– Дело, Сереж, вот что всем нам нужно, – шепчет она, поймав удивленный взгляд, – а не бесцельное шатание в поисках еды и неизвестно чего.
На ее лице мелькает такая тоска, что Серый прикусывает ядовитый ответ. Маме тоже все осточертело.
Они успевают надеть рюкзаки и поменять батарейки в налобных фонарях, когда из вентиляции просачиваются первые рыжие струйки. Они густые, быстрые, больше похожие на дым, чем на туман. Серый кричит, глядя, как опасность сгущается под потолком и опускается им на головы. Мама крепко сжимает его руку. Группа мгновенно бросает все недоделанные дела и собирается в единую цепочку. Последними подходят Михась и Верочка. Он бережно держит ее под локоть, и Верочка, бледная и сосредоточенная, протягивает руку Серому. Прапор быстро считает их, отвешивает подзатыльник Тимуру, который строит рожи Олесе, и ведет их к выходу. Олеся обиженно дует пухлые губы, щурит голубые глаза и нервно заглаживает за уши свои короткие соломенные волосы. Она все равно прячет косметику в свой рюкзак, даже когда Прапор приказывает этого не делать. Серый отстраненно думает, что тоже смеялся бы над ней, вцепившейся в свои коробочки. Вокруг постапокалипсис, а она с палетками бегает. Но Серому грустно покидать насиженное место, поэтому он молчит. Ведь и Олеся уносит коробочки не потому, что ей так нравится косметика, просто в ней говорит желание унести с собой хоть какое-то напоминание об этом почти что доме.
Хмарь налетает очень быстро. На улице она гораздо гуще и уже окутывает город плотной пеленой. В рыжей мгле не видно даже домов через дорогу – лишь прямоугольные очертания, гротескные и изломанные линии. Тимур все хохочет над Олесей, оглядывается на нее и через несколько шагов закономерно спотыкается о бордюр. Михась тут же вздергивает его за руку, не давая упасть.
– Отставить падение! – рявкает Прапор. – Смотреть под ноги и слушать мою команду!
– Не видно ж ни… – огрызается Тимур и тут же получает подзатыльник от Михася.
– Ни? – угрожающе уточняет Прапор. – Что я говорил про матерщину при женщинах и детях?
– Ни зги, Прапор, не видно ни зги! – после секундной заминки заканчивает Тимур, сверкнув глазами, и с неожиданным чувством добавляет: – Как ты меня достал, Михась! Не дергай!
И плаксиво верещит, когда мужская ладонь сильнее сжимается на его запястье.
– Ай! Ой! Отпусти! Сломаешь же!
– Ну, постой, подумай, оглянись, – насмешливо предлагает Михась. – Только ты прости, но мы по хмари пойдем без тебя. Нам эту гадость кормить не хочется. Смотри под ноги.
Тимур мгновенно замолкает и послушно смотрит вниз. Все топчутся на месте, выстраиваются в единую цепочку, хватают друг друга за руки. Прапор впереди, за ним Верочка, Михась, Тимур, Олеся и Серый. Мама замыкающая. Из-за рюкзаков держаться за руки неудобно, но зато так надежнее. Угадать, в какой момент и какая веревка понравится хмари, невозможно. Так Серый и мама потеряли Вадика – его трос просто лопнул, он замешкался, остановился и…
Правила ходьбы по хмари пишутся кровью. Серый почти привык к этому. И к тому, что даже чесать нос приходится уже потом, после выхода на чистое место.
– Куда дальше, Прапор? Мы идем в город? – спрашивает Олеся.
– Нет. По деревням, – отвечает Прапор на ходу. – В городе больше нечего делать. Если что-то из еды все-таки осталось, то за нее скоро начнется драка. Лучше пошариться по погребам. Возможно, там сохранились консервы. Вопросы есть? Вопросов нет.
План призрачный, но имеющий право на жизнь. Никто не возмущается и не спорит. Все послушно идут за Прапором. Он ведет их спокойно и неторопливо. Лучи налобных фонарей окрашивают клубы тумана в оранжевый свет. От движений ржавая хмарь закручивается в вихри, которые переливаются и блестят под электрическим светом. Хочется остановиться и посмотреть. Но каждый из них знает, что если сделать это, если замереть посреди этой взблескивающей золотистыми искрами красоты, то через мгновение сам станешь этой красотой. Хмарь поглотит без остатка, оставив лишь вещи.
Что это такое, откуда оно взялось, почему мгновенно забирает только тех, кто не двигается, и только крупных животных, а продукты и растения постепенно разъедает – никто не знает. По интернету успело разлететься лишь название: «рыжая хмарь». Самая логичная версия гласила, что она – порождение иной планеты, прилетевшее вместе с метеоритом. Одно Серый знает точно – эта дрянь забрала большую часть населения Земли, ею можно спокойно дышать, в ней нельзя спать, замирать и ходить в одиночку.
Где-то вдалеке перекликаются птицы. Через пару часов тихий шорох гравия под ногами разбавляется журчанием воды. Сквозь хмарь проступают очертания моста. Широкий и просторный, он забит автомобилями. Они стоят беспорядочно, большинство тычутся смятыми капотами друг в друга. Их хозяев хмарь поглотила первыми. С тех пор автомобили никому не нужны. Прапор лавирует между ними, не обращая внимания на жадный шепот Михася:
– Бензину бы собрать… Розжиг…
Мама отчетливо хмыкает за спиной Серого и, судя по заминке, толкает открытую дверцу бака. Та громко хлопает в тишине, и Михась замолкает. Да, он не один такой умный. До него здесь успели побывать другие.
Они идут дальше, город уже остался позади, а туман все не редеет. Шоссе гладко ложится под ноги. Ветра нет, и в сгущающихся сумерках неподвижные деревья кажутся огромными инопланетными чудовищами. Даже птиц больше не слышно, видимо, улетели. Серый отчетливо слышит, как Верочка тяжело дышит и поминутно облизывает губы. Ей тяжелее всех – у нее груз не только в рюкзаке, но и в животе. Она переваливается с боку на бок, как утка переставляет ноги. Все приноравливаются к ее шагу. Цепочка превращается в шеренгу. Идут плечом к плечу, но медленно. Гораздо медленнее, чем шли бы без Верочки.
Серый постоянно оглядывается, ища просвет в рыжей мгле, и ловит взгляд Олеси. Она смотрит не вперед, а на Верочку. Выражение на ее лице хорошо видно в белом свете фонарей: оно презрительное и озабоченное. Да, Серый догадывается о мыслях, бродящих в красивой светловолосой голове Олеси. Еще пару месяцев назад они ходили в поисках нового укрытия, и Верочка была гораздо быстрее. Как она будет ходить по хмари на девятом месяце, если сейчас только шестой? Мама не раз говорила, что у нее слишком большой живот для такого срока и что, возможно, у нее двойня. Близнецы… Еще и роды…
Серому при мысли о родах становится совсем тоскливо. Женщины рожают по несколько часов, а потом совсем не могут двигаться. Как будет рожать Верочка, когда хмарь проникает в любую, даже самую маленькую щель? Что будет с младенцем? А если мама права и их действительно двое? Об этом в группе не говорят, но точно думают.
Еще через час Верочка всхлипывает, и Михась тревожно оглядывается на нее.
– Прапор!
Серый вдруг понимает, что в группе никто никогда не называет Прапора по имени. До сих пор это как-то проходило стороной – не до того им было. А теперь становится интересно, почему у всех есть имена, а у Прапора – прозвище. Неужели его имя настолько сложное? Или есть какая-то другая причина его скрывать?
– Понял, – деловито отзывается Прапор. Серый не видит его, но знает, что тот свободной рукой достает из своей бананки кусок гамака. – Спокойно. Мы тренировались. Народ, слушаем мою команду! Строй раз! И раз, раз, раз-два-три…
Серый тут же забывает свой вопрос. Под ритмичный счет шеренга перестраивается в два ряда. Прапор и Михась прямо на ходу с помощью остальных расправляют переплетение веревок и вешают его себе на плечи. Михась возвышается над Прапором на целую голову, он жилистый, высокий, словно вытянутый. Прапор коренастый и широкоплечий. Если бы это были не веревки, а что-то пожестче, им обоим было бы неудобно. Да, хмарь в любой момент может разъесть узлы, и тогда придется использовать что-то другое. Но пока Верочка опускается в «качели», вцепляется в руку мужа и облегченно вздыхает, плавно качая ногами. Это сложно делать без остановки, в постоянном движении, но захочешь жить – и не такому научишься. Им на самом деле очень повезло, что Прапор военный. Какая еще наука, как не строевая подготовка, научила бы группу людей ходить по хмари так, чтобы ни один не останавливался?
Они вновь выстраиваются в шеренгу, Олеся встает между Тимуром и Михасем, держась за их локти. Карта оказывается у Тимура, и Серый тоже перехватывает его под локоть, освобождая ему вторую руку. Мама придвигается ближе, касается плечом плеча Серого и быстро вытирает вспотевшую ладонь о его плечо. Теперь они еще медленнее, и Серому хочется вопить. Туман все не уходит. Двигаться все труднее. А солнце скоро совсем скроется за горизонтом…
– Слышите? – вдруг говорит Олеся. – Музыка.
– Тебе кажется, – отмахивается мама свободной рукой.
Серый ей слегка завидует. Она, в отличие от прочих, может почесаться.
– Да нет же! – настаивает Олеся. – Играет музыка! Реально!
Серый прислушивается и сквозь тихие шорохи улавливает далекую мелодию. Звук настолько тонкий, что это почти раздражает.
Голоса Михася и Верочки сливаются, перебивают друг друга:
– Ничего нет, тишина вокруг.
– Тут нет ничего. Лес один, – почти сердится Прапор.
– Ребят, вы слышите? – спрашивает Олеся. Свет ее фонаря скользит по лицу Тимура и останавливается на Сером.
– Да, я тоже слышу, – соглашается он. – Что-то тонкое, то ли голос, то ли что-то струнное. Как скрипка. Откуда-то справа.
– Мы только что прошли поворот на деревню. Ну, когда Верочку усаживали, – говорит Олеся. – Там еще был указатель. Ржавый такой, старый. Справа.
– Что-то знакомое, – Тимур, тоже прислушавшись, вдруг напевает: – Здесь нет людей… Здесь тишина… Здесь только Бог, да я… Это Рахманинов.
– А ты откуда знаешь? – изумляется Верочка.
– Я вообще-то в консерватории учился до всей этой байды, – отвечает Тимур.
Серый кашляет. Тимур с его раскосыми татарскими глазами, вечно взъерошенной шевелюрой, слегка раздолбайским характером и язвительным языком никак не походит на студента консерватории. Скорее уж на хакера.
Михась вытягивает шею и недоверчиво смотрит в карту поверх головы Олеси. Прапор рявкает на него и объясняет:
– На карте нет никаких построек. Деревня будет только через час пути и по левую сторону.
– Но поворот-то есть, – резонно замечает Серый. – И кто-то включил музыку.
Все замедляются, переглядываются. Музыка означает, что рядом есть люди и, скорее всего, конец тумана. Ведь никому и в голову не придет включать что-то в хищной рыжей хмари.
– Раз фактически поворот есть, а трое из нас слышат музыку, то разворачиваемся, – командует Прапор. – Вы моложе, слух у вас тоньше.
– Может, не надо? – робко спрашивает мама и сильнее цепляется пальцами за ладонь Серого. – А вдруг там бандиты?
– Бандиты, которые заманивают к себе романсом Рахманинова «Здесь хорошо»? Я хочу посмотреть на этих интеллигентов! – насмешливо тянет Тимур.
Прапор окончательно определяется и, спустив Верочку на землю, командует:
– Группа, кругом! Раз-два!
Шеренга мгновенно разворачивается. Прапор с Михасем вновь подхватывают Верочку в качели, и путь продолжается. Спустя пару минут из золотистых всполохов и ржавой пелены проступают старый дорожный указатель с неразличимой надписью и поворот. Едва слышимая музыка становится чуть четче. Серый кивает:
– Да, она идет оттуда.
Мама нервно сжимает его пальцы и громко говорит:
– Мне что-то не по себе. Может, ну их? Давайте не будем встречаться с этими людьми.
Но дорожный указатель уже остался позади, и узкая дорога ведет их к источнику звука. Необычно опрятная, несмотря на трещины и выбоины, в которых видно землю. Словно кто-то ее кропотливо, неспешно и постоянно чистит.

Глава 2

– Почему поворот не указан на карте? – спрашивает Олеся.
– Так бывает, когда деревня умирает, – поясняет Верочка. – Дома есть, а все люди, например, давно переехали и не возвращаются. Если деревня стоит пустой какой-то срок, ее убирают с карт, – она на мгновение замолкает, задумавшись. – Должно пройти… Эх, не помню.
Хмарь все еще густая, но песню слышат уже все, а не только чуткая молодежь. Тонкий чистый звук, похожий на пение скрипки, разбавляется то ли фортепиано, то ли синтезатором. Порой мелодия сбивается, замолкает на половине произведения, начинается заново или меняется до неузнаваемости. Тимур радостно называет имена, сыплет непонятными названиями вроде «Этюд соль минор» и прибавляет шаг.
– Это не запись! Это живая музыка! – говорит он. – Там точно конец хмари!
Ему явно очень интересно, как в такой глуши сохранились инструменты и кто так беспечно играет совсем рядом с опасной полосой.
– У них там динамики стоят, что ли? – шипит Тимур то ли восхищенно, то ли возмущенно.
Дорога гладко стелется под ноги уже почти полчаса, а они всё еще не дошли до источника звука. Неизвестные музыканты успели полностью проиграть несколько композиций и вернулись к романсу «Здесь хорошо». В ржавой хмари, в сумеречном лесу нежные звуки звучат дико и сюрреалистично. Жутко, потому что никакие живые инструменты не способны играть так громко, даже с учетом эха.
Чем ближе они подходят, тем сильнее боится мама. Она тяжело дышит, ее пальцы дрожат и судорожно подергиваются. Эта тревога передается и Серому. В звучании есть что-то жутковатое, неправильное.
Прапор и Михась замедляют шаг – тоже чувствуют, – но тут же получают ободряющий «пинок» от Тимура:
– Двигаем быстрее!
– Знаешь, Тима, нам что-то расхотелось туда идти, – шепчет Верочка.
Прапор и Михась соглашаются. Они несколько раз спускали Верочку, но отдохнуть не успевали и сейчас уже покачиваются от усталости, а руки у них дрожат. По-хорошему, Тимуру и Серому пора их сменить, но пока команды нет, они молчат.
– Двигаем! – бодро говорит Тимур. – Звука не смущаемся. Это терменвокс. Он всегда жуть нагоняет.
У него музыкальное образование, ему верят и идут дальше. И вот, наконец, среди деревьев мелькает просвет. Свет закатного солнца высвечивает длинную каменную ограду, полуразрушенную, заросшую мхом. Она похожа на земляной вал, обмануться не дают только фигурные столбики. Дорога разветвляется, заворачивает куда-то влево и теряется в лесной глубине. Они идут по широкой ухоженной части дальше – и им навстречу из рыжей хмари проступает украшенная затейливыми завитушками арка. Ворота открыты настежь. Из них летит музыка, видно свет.
Они радостно делают несколько шагов к арке – и вдруг хмарь резко кончается. В глаза сразу же бьет чуть не звенящий от чистоты воздух, полный свежести и закатного света. Серый моргает, привыкая, смотрит на арку и первое, что видит на ней, – округлую табличку. Пропустить ее невозможно – она яркая, блестящая, начищенная до такой степени, что почти сияет.
Все делают еще несколько шагов и с облегчением встают почти под ней.
– Хозяева примут тебя благосклонно, пока не походишь на Эрисихтона, – читает Тимур вслух, задрав голову.
– Кто такой Эрисихтон? – спрашивает Олеся.
– Какая разница? – выдыхает мама. – Вы посмотрите на хмарь!
Серый мгновенно подбирается, оглядывается, и вместе с ним оглядываются остальные – вдруг они рано остановились?
Хмарь клубится за их спинами сплошной стеной, густая, словно гороховый суп. На ее поверхности взблескивают золотистые барашки волн, закручиваются в спирали, вихри. Хмарь хочет расплескаться на них, обрушиться всей своей громадой и поглотить, но по неведомой причине не пересекает границу и выглядит неестественно ровно, словно ее держит огромное стекло. Мама, маленькая, хрупкая, яркая в своем зеленом спортивном костюме на фоне этой ржавой стены, стоит перед ней и зачарованно шевелит рукой внутри. Хмарь послушно золотится, но не сдвигается ни на сантиметр ближе.
– Вы когда-нибудь такое видели? – спрашивает мама.
– Отойди, мам, – Серому жутко от этого зрелища, и он тянет ее подальше на чистое место.
– Никогда, – кашляет Прапор. – Она обычно расползается.
Но хмарь об этом не знает. Она тянется вдоль каменной ограды очень ровной линией и теряется между деревьев, не клубится, не размывается в дымчатые облака ни разу. Серый смотрит на странную, слишком четкую границу и понимает самое главное:
– Деревья!
– Точно! – пораженно выдыхает Тимур и тихо матерится от избытка чувств. – На них же нет ржавчины!
Да, это так. Стволы за оградой ровные, кора темная, листья нежные, зеленые-зеленые, ни следа бурых пятен и сухости. Серый думал, что уже забыл, какие они – нетронутые хмарью растения. Но он видит эти деревья, и память подсказывает: вот такими они были до. Их ни разу не касалась ржавчина, хотя она колеблется от веток в каком-то метре.
– Это не хмарь… – ошарашенно бормочет Прапор. Они с Михасем наконец-то ставят Верочку на ноги. Она покачивается между ними, прикрыв живот и открыв рот. – Это не хмарь так летит…
– Ее что-то не пускает! – заключает Михась.
Это немыслимо. Ведь нет ни единого уголка, куда бы хмарь не проникала. Ее не останавливают ни наглухо закрытые щели, ни ветер, ни даже дождь. Но перед глазами зеленеют яркие живые деревья. Хмарь бессильно скользит мимо, не пересекая неощутимую границу. Серый понимает, что стоял бы весь свой век, глядя на эту картину. И все остальные разделяют его мнение. Фортепьяно и терменвокс играют что-то торжественное, величественное, очень подходящее моменту, а потом затихают. Никто не обращает на это внимания.
Из созерцательного ступора их вырывает звонкий юношеский голос:
– Поразительное зрелище, не так ли, Зет Геркевич?
– Да, Юфим Ксеньевич, – соглашается с ним другой, более низкий, чуть хрипловатый. – Вы были правы, когда настаивали сыграть приглашение. Будущая мать близнецов – это поразительное зрелище.
Серый моргает и отрывается от созерцания деревьев.
За аркой, придерживая створки, стоят двое в черном. Закат бьет им в спины, подсвечивая фигуры золотисто-розовым и смазывая лица. Серому видно, что один высокий и тонкий, его легкие светлые волосы сияют так, что чудится нимб, а второй, хоть и одного с ним роста, шире в плечах и выглядит в целом крепче, сильнее. Его темная гладкая волна волос на плечах блестит глянцем, чуть отдавая в теплый коричневый. Волосы да черные одежды – вот и все, что можно рассмотреть. Серый поднимает руку, прикрывая глаза, но лучше не становится.
– Здравствуйте, странники. Вы, наверное, устали с дороги? Проходите, отдохните, баня уже прогрелась. Меня зовут Юфим Ксеньевич, я хозяин этого славного имения, – предлагает светлый.
– Проходите, будьте гостями, – присоединяется темный. – Но помните о законах гостеприимства. Можете звать меня Зет Геркевич, я хозяин этого славного имения.
Голоса у них мелодичные, выговор мягкий, слегка певучий. Улыбки одинаковые. Закат пламенеет на темных рубашках, придавая им алый оттенок. Зеленеют деревья, и напротив ворот бессильно клубится хмарь. У Серого ведет голову. Чувство такое, словно они все свернули не в лес, а в сказку братьев Гримм. Мысли путаются, в ушах звучит терменвокс, в груди что-то сладко сжимается то ли в ужасе, то ли в предчувствии чуда. Они все молча бредут к этим двоим, сквозь арку, по аккуратной дорожке парка. Ноги не слушаются, совсем не слушаются, хотя в застлавшую разум пелену бьется желание нырнуть обратно в туман. Ведь хмарь – зло известное, уже почти родное. Им знакомы ее повадки и правила. Эти двое же…
Но взгляд прикован к темным фигурам, которые бесстрашно поворачиваются спиной и легкой пластичной походкой уходят вглубь парка. И ни Серый, ни мама, ни Верочка, ни Олеся с Тимуром, ни даже Прапор с Михасем не могут сопротивляться странному наваждению и идут следом, словно на них набросили поводок.
Ощущение нереальности и сказки усиливается, когда Юфим и Зет выводят их из парка к двухэтажному дому с цветущим садом. Дом не просто большой – он огромный. К двери ведет небольшая лестница, мансарду с затейливыми завитушками поддерживают каменные колонны. Высокие окна украшены лепниной, кажется, это называют наличниками. На первом этаже одно окно распахнуто. В глубине комнаты горит свет, и ветер колышет легкий полупрозрачный тюль. Особняк старинный, так строили в конце девятнадцатого века. В таких домах уже никто не живет. Но Юфим и Зет живут и, кажется, неплохо вписываются.
Серый смотрит в их спины и понимает, что рубашки на них старинного кроя, с кружевными оборками на рукавах. «И ведь не поленились же сшить!» – лениво скользит мысль. Сохраниться подобное никак не могло… Или могло? Ведь здесь не опускается хмарь…
Серый не понимает, как оказывается в бане раздетый и с пушистым полотенцем в руках. В предбаннике пыхтит самовар и заварочник старательно нагоняет крепость чаю. По парилке плывет жаркий, пахнущий травами пар, в деревянном тазу отмокают дубовые веники. Прапор, Михась и Тимур сидят рядком на полке, сжимают в руках полотенца и одинаково таращатся на Серого круглыми глазами. В небольшом зеркале, которое висит у полки с баночками, Серый видит свое отражение – точно такое же ошарашенное, пришибленное – и трясет отросшей челкой, пытаясь прогнать одурь. Одурь упорно не проходит.
– Яблони, беседка, – бормочет Прапор. Вся его суровость, выпестованная годами военной службы, потеряна, светлые брови изогнуты изумленной дугой, по лысине течет пот. – Целые бревна… Целые! Видели?
– Ага… – отзывается Михась. Короткие темно-русые волосы торчат на его голове, словно иголки испуганного ежа, а изумление придает его узкому худому лицу сходство с аквариумной рыбкой: пухлогубый рот так же разинут в букву «о», так же выпучены водянисто-голубые глаза. – И яблоки… Виноград с вишней… все живое…
– А я рояль видел. И терменвокс, – говорит Тимур. Его курчавые волосы курчавятся еще сильнее. Карие глаза не отрываются от бачка с холодной водой. – Целые такие… Терменвокс от розетки работает… В стене которая… У них электричество есть…
Серый садится рядом с ними. Все молчат. Не двигаются. В кои-то веки без опаски.
Конечно, жар заставляет их слезть и помыться. Прапор легко орудует вениками, как заправский банщик. Михась жмурится от удовольствия. Тимур и Серый не выдерживают и выпрыгивают в предбанник первыми, а потом они все пьют чай с мятой и ромашкой, подливая кипяток из пузатого самовара. Серому хорошо, он уже и не помнит, когда мылся толком в последний раз. Река, протекающая в городе, выручала лишь в жаркие летние дни, в остальное время помывка была целым мероприятием: нужно было натаскать воду, как-то ее нагреть и мыться в постоянной готовности схватить полотенце и наматывать круги по универмагу, ожидая, когда уберется рыжая хмарь.
Пар пропитывает каждую клеточку тела. От жесткой мочалки кожа идет катышками, и Серый едва сдерживает довольный стон, чувствуя себя змеей, которая избавляется от старой шкуры. Голову уже не раздирает изумление, разум чист. К хозяевам они возвращаются уже спокойными, одетыми в свежую, хоть и старомодную одежду – ею поделились хозяева.
Навстречу им по саду идут женщины, такие же очумевшие, немного испуганные. Олеся шмыгает носом, прижимая к груди ворох тряпок. Верочка придерживает живот и переваливается с боку на бок. Мама тревожно кусает себя за пальцы, но успокаивается, когда Серый ей кивает.
А хозяева тем временем накрывают стол в резной беседке. Они крутятся друг вокруг друга, передавая ножи, доски и тарелки. По движениям темных фигур, по жестам видно, что они так долго живут вдвоем, что слова им уже почти не нужны.
– Гомики, что ли?
Тимуру хватает ума брякнуть это шепотом, но тихий голос не спасает его от крепкого подзатыльника. Михась никогда не церемонится и не теряет надежды перевоспитать языкастого парня.
– Братья, – громко отвечает Юфим, не обидевшись.
– Близнецы, – уточняет Зет.
Тимур чуть не падает, Прапор и Михась переглядываются. Серый тоже невольно задумывается, смог ли бы он сам разобрать шепот Тимура за десять метров от себя, да еще в шелестящем саду.
– Близнецы? – тянет Михась, подходя ближе и внимательно рассматривая хозяев. – Что-то не похожи…
Юфим и Зет дружно откладывают ножи, подходят к резным перилам и смахивают волосы с лиц.
– А… Теперь похожи, – вместо Михася соглашается Прапор.
Серый смаргивает видение абсолютно одинаковых улыбок и заходит в беседку.
Большой круглый стол застелен скатертью. На скатерти, на симпатичных салфетках, стоят расписанные сиреневыми цветами фарфоровые тарелки с золотой каймой. Рядом с тарелками лежат приборы, стоят стаканы. В салатницах из того же сервиза влажно поблескивают салаты и закуски. Из супницы выглядывает ручка половника, в качестве второго на блюде лежит восхитительно зажаренная курица в окружении золотистого запеченного картофеля. Соусы в фарфоровых соусницах, напитки в хрустальных графинах – картинка торжественного застолья такая аппетитная и красивая, что текут слюнки. И рождаются вопросы.
– Скатерть, фарфор… – пораженно икает Прапор, присаживаясь на краешек стула. – Зачем?
– Когда успели? – тихонько вторит Тимур мыслям Серого.
– Ну как же? – Юфим всплескивает руками. Руки у него тонкие, ухоженные, женственные, пальцы гибкие, как у всякого музыканта. – Вы же пришли к нам! Вы гости! Это же такой праздник!
Прапор крякает и замолкает, не найдя возражений. Тимур и Михась растерянно рассматривают стол. Серый присаживается у салата и тут же получает от Юфима нечто бледно-желтое в бокал. Загадочный напиток оказывается лимонным компотом с мятой. Серый пьет, наслаждаясь приятной полузабытой кислинкой, и скользит взглядом по саду. Теплиц в нем нет. Лимоны не растут. А компот свежий.
Серый не успевает поделиться открытием с остальными – Зет подсовывает ему широкую доску, большой нож и круглую буханку хлеба. Приходится резать и укладывать куски в симпатичную плетеную хлебницу. От занятия его отрывает восхищенный присвист Тимура:
– Красотки!
Серый вскидывает голову и оборачивается туда, куда смотрят остальные мужчины.
Мама ослепительна в светлом кремовом платье, украшенном изумрудной вышивкой в виде листьев и оборками по краю длинного подола. Ее пепельные волосы собраны в высокий небрежный пучок. Локоны выбиваются из прически, вьются от влаги. Изумрудные серьги оттягивают мочки ушей, покачиваются при каждом шаге и блестят в закатных лучах. Серый и раньше считал, что его мама красивее всех, но сейчас с удивлением понимает, что она еще и совсем молодая. Сколько ей? Тридцать восемь? Тридцать семь? Почему он раньше думал, что это уже почти старость?
Рядом идет Олеся. Хозяева для нее подобрали нежное голубое платье с цветочным узором и широким поясом, подчеркивающим тонкую девичью талию. Олесе непривычно с юбкой. Она высоко придерживает подол, поминутно стряхивает короткое светлое каре с лица и резкими, нервными движениями поправляет на плечах пышные короткие рукава. Серый не уверен, но, кажется, они называются фонарики. В сумерках вышитые цветы на голубом подоле почти сияют.
Верочка, горделиво вскинув голову с роскошной темной косой, ступает в белом. Оборки на рукавах, красно-коричневая вышивка и высокий пояс под грудью ничуть не скрывают круглого живота. Наоборот – показывают. Серый присматривается к узорам и понимает, что на них изображены грозди красных ягод.
– Рябина, жасмин и плющ, – говорит над ухом Зет. – Не кажется ли вам, что это излишество, Юфим Ксеньевич?
– Прошу прощения, Зет Геркевич, – в тон ему отзывается Юфим. – Но именно их нам и не хватает.
– Лишь бы не как в прошлый раз, – ворчит Зет.
Серый поворачивает голову и видит, как тот стоит напротив близнеца и, запустив руку в его светлые волосы, гладит большим пальцем шрам на незагорелой шее. Шрам уже почти белый, длинный, тонкий, чуть выступающий. Опасный. Старались попасть в сонную артерию. Не попали, похоже, только чудом – слишком красноречивы взгляд Зета и его бережные касания. А Юфим молчит и виновато улыбается. Серый непроизвольно ежится, чувствуя, как в груди остро вскипает тоска по Вадику. Они с братом тоже были весьма близки…
Тимур, сияя от восторга, тоже поворачивается к хозяевам:
– Вот это да! А откуда у вас… – и захлебывается словами, выпучивая глаза и раззявив рот, словно выброшенная на берег рыба – сцена между хозяевами выглядит очень интимно.
Юфим моргает, смотрит, словно только вспомнив о гостях, хлопает Зета по плечу, и тот неохотно отступает. Но тонкий страшный шрам все еще приковывает взгляд. Серый не понимает, как не заметил его раньше. Пусть и бледный, но розовый цвет сильно выделяется на белой коже.
Юфим подмигивает Серому и хлопает в ладоши, когда Михась галантно подает руку Верочке, помогая подняться в беседку. На воротнике его рубашки и карманах тоже россыпь рябиновых гроздьев. Он и Верочка как никогда выглядят парой. Тимур не отстает – подает руку Олесе. Та надменно фыркает и после недолгого раздумья снисходит. Серый сидит слишком далеко и не может подать руку маме. За него это делает Прапор и двигается, позволяя им сесть рядом. Ее кремовое платье действительно расшито резными листьями плюща. Красиво и подходит под оттенок изумрудов. Хозяева садятся во главе стола.
– Поскольку все в сборе, торжество по случаю гостей можно считать открытым, – слаженным хором говорят они. – Так разделим же пищу в знак мирных намерений и принесем друг другу клятвы в дружбе.
Тают послезакатные сумерки. На небе разгорается месяц. Хмарь скользит мимо необыкновенного дома и к наступлению ночи окончательно исчезает в лесу. Вкусная домашняя еда тает во рту. Серый любуется садом. Ему хочется остаться здесь навсегда. Он улыбается маме, и мама отвечает светлой, уже не вымученной улыбкой.
Только ее пальцы всё еще цепляются за его руку, беспокойные и нервные.

Глава 3

Сон настолько сладок и мягок, что не хочется просыпаться. Серый слышит деловитое кудахтанье кур, чувствует под боком мягкий матрац и зарывается глубже в подушку. Дивный сон. Даже запах свежих наволочек чудится, с мыльной ноткой. И над головой тихий мамин голос шепчет простенькую молитву. Как тогда, в детстве, до рыжей хмари.
– Сережа! Сережа, просыпайся! – Мама теребит его за плечо, и Серый с сожалением открывает глаза.
Прекрасные ощущения не исчезают. Он лежит в незнакомой комнате на одной из кроватей с резным изголовьем. Солнечные лучи играют на тонком растительном узоре светлых обоев, на золоченых рамах картин, потолок украшает люстра с хрустальными подвесками. Из приоткрытого окна летит птичье пение, которое изредка перекрывает кукареканье петуха. Тюль колышется от легкого ветерка и бросает полупрозрачные тени на деревянный пол.
Серый моргает, не до конца понимая, где он находится.
– Сереж! – Мама снова дотрагивается до его плеча, теплая, по-домашнему уютная в халате с узором из листьев плюща, и он вспоминает вчерашний день. Просыпается окончательно.
– Я думал, мне это приснилось, – хрипло говорит он и замечает: – Милый халат. Тебе идет.
– А? – Мама смотрит на себя и теребит широкие махровые рукава. – Это Юфима Ксеньевича…
Взгляд ее глаз, таких похожих на глаза Серого, стреляет в сторону. Маме явно не по себе.
– Я думала, что мы не проснемся, – признается она еле слышно.
Серый тоже невольно переходит на шепот:
– Почему?
– Всё это… – мама неопределенно машет рукой, не уточняя, что именно, – слишком непонятно. Почему хмарь сюда не опускается? Почему здесь больше никого нет?
– Ну… – Серый раздумывает над вполне резонными вопросами. Сонная голова соображает вяло и вместо ответа подбрасывает воспоминание о шраме Юфима. – О хмари мы знаем мало. Наверное, ее все-таки что-то отпугивает. Может, здесь аномальная зона? С другими людьми у хозяев, похоже, не срослось, вот они от них… того… – Серый отводит взгляд, не желая напоминать об их собственном прошлом.
Мама не обращает внимания на его слова и вскидывается:
– Тогда тем более нельзя у них оставаться! Если они нас в любую минуту…
– Мам, Юфиму пытались перерезать горло. У него шрам на шее есть, не заметила? – перебивает Серый. – Если бы такое случилось со мной или с Вадиком…
Он осекается. Это запрещенный прием – вспоминать о брате. Мама моментально проглатывает все обвинения, темнеет лицом и теребит серьги. Да, если бы кто-то попытался навредить Серому, она бы убила безо всяких колебаний и раздумий. А если бы существовал кровавый обряд, возвращающий людей из хмари, она перерезала бы всех даже в группе Прапора, и рука бы не дрогнула в сожалении. Хотя нет, мама пожалела бы… Потом. Наверное. Когда заобнимала бы Вадика всласть. Но это совершенно не то, о чем следует с ней говорить.
Серому на пару секунд становится стыдно. Он не успевает открыть рот, чтобы извиниться, – мама встряхивает головой, смотрит исподлобья и продолжает:
– А платья нашего размера у них откуда? И обувь! Да еще парные костюмы Михася и Верочки! Ты хоть знаешь, как сложно подобрать подобное?! А на всех всё сидит идеально!
Серый встает в тупик. Подметить размер одежды и обуви – ему бы такое и в голову не пришло. Это так по-женски и так… логично.
– Ну… Наверное, у них тут какой-нибудь склад остался. От театра, – шутит Серый. – Костюмы с этой… как ее… короче, размеры у них почти безразмерные – подогнать можно под любую фигуру.
– Сережа! – сердится мама. – Ты думаешь, я безразмерную вещь не узнаю? Послушай, тут все слишком странно: сад, дом, курочки эти, картошечка… Электричество, кстати, тоже непонятно откуда! Никаких генераторов нет. Мне здесь не по себе. Давай уйдем, а? Я не хочу, чтобы что-то случилось и с тобой! Ты же у меня один остался, – мамин голос срывается на сбивчивый шепот, в нем звучат подступающие слезы.
Серый со стоном плюхается на подушку и страдальчески сводит брови. Он терпеть не может ее слезы – он не знает, что с ними делать. Успокаивать женщин, тем более маму, отец его не научил. Не успел.
– Ма-а-ам, ну что ты, в самом деле? Ничего страшного пока не случилось! Я цел, здоров и даже сыт. Мам, давай без паники? Мы можем уйти в любой момент – ворота открыты, забор у них невысокий. Но лично мне неохота опять ворошить хмарь. А здесь я выспался по-человечески.
– Но…
– Мам, впервые за эти годы я нормально поспал! Тут есть нормальная еда! Свежее мясо, яйца, овощи, даже, блин, яблоки! Ты хочешь увести нас от всего этого потому, что у них есть платья вашего размера и электричество? – Серый щелкает пальцами перед маминым носом. – Ау! Земля вызывает разум, прием!
Сон и еда – это хороший аргумент. Да и в исполнении Серого подозрения звучат на редкость глупо. Мама моргает, словно только что осознает, откуда хочет уйти.
– Они приняли нас как гостей, – продолжает Серый, – накормили, напоили, в баньке попарили, спать уложили…
– Мне напомнить, кто тоже себя так вел? Очень неоднозначный был персонаж! По некоторым источникам детей ел, – замечает мама.
Ее слезы так и не проливаются – высыхают, не успев начаться. Серый с облегчением смеется.
– На Бабу-ягу эти двое точно не похожи. Мам, я не хочу уходить. Давай останемся.
– Ладно, – неохотно говорит она. – Но по первой же моей команде…
– Хватаем ноги в руки и бежим, – кивает Серый, встает и потягивается. Тело отзывается приятной истомой. Усталости и уныния больше нет, а ведь последний год они были неизменными спутницами. – Ох, классно-то как!
Мама хмыкает и бросает в него, полуголого, комок махрового тряпья, который оказывается еще одним халатом. Довольная мордашка Серого ее успокаивает. Тревожный огонек в глазах гаснет.
– Умывайся уже. И так на завтрак опоздали.
Серый понимает, что мамина молитва не была сном, и оглядывается, замерев с зубной щеткой в руках.
– Ты что, все это время сидела и ждала, когда я проснусь?
Мама не смущается.
– Мы с Прапором сегодня не спали, по очереди дежурили. Мало ли, вдруг рыжая хмарь сюда все-таки залетает, – она хмуро смотрит в окно.
– Я слышал, ты молилась…
– Привычка – вторая натура, – она обнимает себя за плечи и кивает в сторону белой двери: – Ванная там.
Уборная под стать остальному дому: золоченые краны, раковина на вычурном столике, ванна на гнутых ножках. Смешит унитаз – он сделан в виде деревянного кресла с резной спинкой и подлокотниками и больше похож на трон, чем на отхожее место. Возвращение унитаза к первозданной чистоте осуществляется с помощью затейливой подвески на золотистой цепочке. Серый моментально приходит в великолепное настроение, едва устроившись на сиденье.
– Я, Сержио Пятый, король Ваннерленда и Туалетодонии, своим высочайшим повелением приказываю очистить мир от хмари! Да будет так! – выдает он торжественным голосом и величественно дергает за подвеску.
– Сережа, ты чего? – кричит мама сквозь шум воды.
Семнадцатилетний идиот в лице Серого хлопает по крышке и радостно гогочет. Мама встречает его сияющую физиономию снисходительным вздохом.
– Какой ты еще мальчишка.
– Ага, – кивает Серый, даже не пытаясь убрать дурацкую улыбку.
Они переодеваются во вчерашние костюмы, по привычке сцепляют руки и выходят из гостевого крыла по широкому, украшенному картинами и вазами коридору. Вид восхищает: потолок в затейливых узорах, тяжелые люстры переливаются хрусталем, стены обиты шелковой тканью, в огромных зеркалах отражаются окна – словом, всюду роскошь дворянской усадьбы. Особое внимание привлекают картины. Серый не выдерживает – останавливается у ближайшей.
– О, мам, смотри, тут женщина в твоем платье!
Мама замедляет шаг и с интересом смотрит на портрет. Женщина надменно улыбается в ответ, опустив одну руку на прислоненный к креслу меч. На ее коленях сидит ребенок, который держит в руках кисточку и разукрашивает листья плюща. Плющ аркой укрывает пару, его листья торчат из венка на голове ребенка и скользят по плечам незнакомки. Присмотревшись, Серый понимает, что за ее спиной не спинка кресла, а щит. Всё выписано невероятно тонко, сквозь сорочку ребенка просвечивает розовое тело, а в каплях росы на плюще играет отражение женщины. Серый в восторге, маме отчего-то портрет не нравится.
– Да, действительно, очень похоже, – зябко передернув плечами, говорит она и тянет Серого дальше. – Пошли быстрее, потом посмотришь.
Серый выворачивает шею до последнего – в галерее еще много картин: есть и пара, чья одежда очень похожа на наряды Верочки и Михася, и девушка в голубом. Он открывает рот, чтобы попросить маму вернуться, но тут по коридору пробегает ветер и приносит с собой аромат сдобы. Густой, теплый, одуряющий запах свежей выпечки… Желудок издает нетерпеливое урчание. Серый сразу же забывает о картинах и ускоряет шаг.
В столовой весело и шумно. Длинный прямоугольный стол уставлен пирожками, оладушками, блинами и самыми разными начинками. Мед, свежие ягоды, сметана – эти лакомства Серый пробовал еще до хмари, – незнакомая желтая икра и даже варенье! Все переговариваются, распивая чай из изящного фарфора. Зета не видно. Во главе стола сидит Юфим. Его светлая рубашка с кружевным жабо в любой другой обстановке вызвала бы хихиканье, но здесь, посреди дворянской усадьбы, она смотрится очень органично. Юфим намазывает на оладушку варенье и оживленно что-то рассказывает Верочке:
– …Я прихожу, открываю – а маски нет! А рядом Зет сидит и ложечкой по пиалушке скребет со словами: «Вкуснятина какая. Только в этом десерте яблоки будут хороши кусочками». Я ему говорю, что это такое было, а он на меня смотрит, словно к нему явилось чудо-юдо: «Вы смеетесь, Юфим Ксеньевич? Эту еду богов – и размазать по лицу?!»
Верочка задорно смеется. Юфим ей мягко улыбается, а потом поворачивает голову и видит Серого с мамой.
– Доброго утра, Сергей, Марина… – он вопросительно поднимает брови, спрашивая отчество.
– Викторовна, – подсказывает мама, усаживаясь на свободное место.
– Марина Викторовна, – кивает Юфим.
– И вам доброго, Юфим Ксеньевич. А где ваш брат? – бормочет Серый, оглядывая стол.
От изобилия разбегаются глаза. Хочется схватить всё и сразу, как Тимур. Вот кто изо всех сил пытается соблюсти приличия, но все равно ест так жадно, что почти давится. Серый вздыхает и, наконец, выбирает оладьи с клубничным вареньем. Оладьи оказываются сырниками, из-за чего Серый совершенно не расстраивается.
– О, к сожалению, он не столь терпим к скоплению гостей. Ему по нраву тишина и одиночество. Но он непременно навестит нас в конце завтрака и поздоровается. Воспитание не позволит оставить вас без доброго пожелания, – отвечает Юфим и подвигает Верочке блюдце с икрой. – Вот, попробуйте, Вера Петровна. Это щучья икра среднего посола. Она улучшает кровь, волосы и кости. Для женщин в тягости обязательное блюдо!
Верочка послушно мажет желтоватые икринки на блин. Юфим наблюдает за ней, подперев подбородок рукой. Он смотрит только на нее, остальные его почти не занимают. Внимание такое пристальное, а взгляд у хозяина такой ласковый, что Михась уже косится и пытается отвлечь от жены, а остальные помогают. Но единственным человеком, которому это удается, становится Зет.
– Всем доброго утра, – раздается его хрипловатый голос.
В отличие от Юфима он толком не одет. Поверх синей шелковой пижамы красуется легкий роскошный халат с восточным узором, на ногах – мягкие домашние туфли. Зет идет неторопливо, прямо на ходу перехватывая волосы лентой, и равнодушно смотрит на людей, а потом садится в противоположном от брата конце стола и наливает себе чай.
– Доброго утра, дорогой брат! – радостно улыбается Юфим. – Как прошла сегодняшняя ночь?
Тем временем Зет заглядывает в чашку с таким видом, словно пытается высмотреть в ней судьбу. Судя по каменному выражению лица, будущее его не радует. Над вопросом Юфима он раздумывает полных тридцать секунд и, наконец, определяется:
– Сносно.
А потом мирное сказочное утро вдребезги разбивается о его бархатный тон:
– Я распорядился о припасах для вас. Через час Юфим Ксеньевич проводит вас к границе.
Гости испуганно замолкают. Тимур давится пирожком и надсадно кашляет. Прапор неспешно откладывает приборы и задумчиво смотрит на хозяев. У Серого мгновенно пропадает аппетит и возникает вопрос, кому, собственно, Зет отдавал распоряжение. Лишь мама отрывается от своей тарелки с радостной готовностью.
– Но… Моя жена… – начинает Михась и тут же получает от Зета взгляд. Мороза в этом взгляде столько, что застывает не только он, но даже Юфим.
– Ваша жена? – переспрашивает Зет. Он исключительно вежлив, но тон не подразумевает выбора.
Серый смотрит ему в лицо, и по коже бегут мурашки безотчетного, непонятного страха. Растрепанная, одетая в домашний халат фигура вдруг кажется жуткой до дрожи в коленях.
– Беременна… – тихо блеет Михась и опускает глаза, не выдерживая пристального внимания. Ему неуютно, он ерзает, рука нервно сжимается на тупом столовом ноже.
Юфим по-птичьи наклоняет голову набок, моргает и вдруг громко хлопает открытой ладонью по столу. Чашки тихонько звякают, и желание забиться подальше в угол вдруг исчезает. Братья секунду смотрят друг другу в глаза, а потом Зет, не меняясь в лице, неохотно добавляет:
– Вера Петровна может остаться до родов.
Верочка ахает.
– А потом? Я уйду в хмарь с ребенком?
– Вера Петровна, ну что вы такое говорите? Как можно? Разумеется, вы уйдете одна, а обе ваши девочки останутся здесь, – любезно отвечает Зет.
Слова о девочках проскакивают, не зацепившись за крючки удивления, не вызывают закономерного вопроса «С чего вы взяли, что будут девочки?», словно это очевидная истина, которую Зет всего лишь озвучивает. Серый на мгновение задумывается над этим феноменом, но затем понимает, что именно им говорят, и все затмевает страх.
В горле пересыхает, и Серый сглатывает. Желание мамы поскорее уйти в хмарь уже не кажется безумием. И сам Серый не знает, что хочет – уйти или же остаться. Верочка машинально прикрывает живот и жалобно смотрит на доброго близнеца. Юфим отвечает ей извиняющимся пожатием плеч.
– Вы не отпустите ее, так? – цедит Прапор.
Он бледен, руки конвульсивно сжимаются в кулаки. Михась тяжело дышит. Прапор, мама и Олеся молчат. И только руки Тимура продолжают хватать оладушки и обмакивать их то в мед, то в варенье, а рот – жевать. Темные глаза блестят живым интересом, словно в столовой не решается судьба Верочки, а разворачивается самый интригующий момент фильма. Серый хмурится. Тимуру всегда было море по колено, но сейчас он вообще потерял связь с реальностью.
– Почему же не отпустим? – искренне удивляется Зет. – Отпустим. Вера Петровна вольна идти вместе с вами куда угодно хоть прямо сейчас. Но туман не место для роженицы и младенцев, вы сами понимаете это.
– А не ваша ли это работа? – вдруг спрашивает мама.
У Серого округляются глаза. Он дергает маму за рукав, с другой стороны Олеся с такими же круглыми глазами пихает ее в бок, но ей все равно. Мама выпрямляет спину и требовательно смотрит то на Зета, то на Юфима.
– Что? – изумляется Юфим.
Серый оглядывается на Прапора, но тот молчит и наблюдает очень внимательно. На лице такое выражение, словно он что-то высчитывает.
– Рыжая хмарь. Не вы ли ее наслали? – четко повторяет мама и продолжает: – Это место слишком странное. У вас есть электричество, еда, горячая вода, одежда любого размера. В доме нет ни пылинки, даже люстры и рамы чистые, но в доме явно живете только вы. Или мы просто не видим ваших слуг? Вы прилетели на том метеорите, да? Вы увидели, что Земля обитаема, и решили расчистить себе место? Иначе почему…
Она не успевает договорить – близнецы начинают смеяться. Громко, мелодично, абсолютно синхронно, порой сбиваясь на какие-то чирикающие звуки. Словно они оба настроены на одну волну. Это настолько жутко, что мама замолкает на полуслове и испуганно прижимается к спинке стула, схватив Серого за руку.
Смех замолкает так же резко.
– Какая занимательная история, какой полет мысли! – весело тянет Зет и отпивает чай. – В вас погибает великий писатель, Марина Викторовна.
– Откуда вы знаете, что я Викторовна? – тут же цепляется мама. – Я говорила это только вашему брату!
– О, я некоторое время стоял под дверью, – не моргнув глазом, отвечает Зет. – А прочие ваши претензии настолько абсурдны, что мне даже повторять их зазорно. Чистота и удобства как признак внеземного происхождения? Благодарю, мы с братом давно так не смеялись.
Он весело улыбается, срываясь на смешки, и Серому становится легко и весело, а подозрения и страх рассеиваются, словно их не было. Другие тоже улыбаются. Тимур так вообще, не стесняясь, вертит пальцем у виска, а Олеся закатывает глаза. Слова об инопланетном происхождении кажутся глупостью.
– Способны управлять хмарью? Чушь! Хмарью нельзя управлять! – бормочет Михась.
– Но… – уже краснея, лепечет мама. – Но ваша речь! Так уже никто не говорит!
– И это, несомненно, величайшая потеря тысячелетия, – скорбно вздыхает Зет. – Уж простите нас великодушно, что мы с братом изволим играть в девятнадцатый век и сохранять то русское слово, которое знали ваши классики. Мнится мне, посланцы внеземных цивилизаций вряд ли бы так знали тот быт и язык. Они же внеземные!
Тимур не выдерживает – падает грудью на стол и ржет. Смех громкий, издевательский. Мама вспыхивает от унижения. Судя по ее сконфуженному лицу, она жалеет, что ляпнула такую ерунду. Серый выразительно кивает, намекая на извинения. Но, видимо, вся смелость ушла на выпад, и на извинения ее уже не хватает. Впрочем, хозяев уже снова занимает Верочка.
– Значит, решено, – подытоживает Зет. – После завтрака я провожу вас, а Юфим покажет комнаты Вере Петровне. Вы остаетесь, я правильно вас понял, сударыня?
Верочка отмирает, обводит группу диким взглядом и хватает Юфима за руки.
– Позвольте остаться всем нам! Пожалуйста! Детям нужна мать, а я… я же без своих… Без Михася… Мы будем жить тихо, мы не будем мешать! Пожалуйста!
Она почти плачет. Серый видит, как Юфим поджимает губы и нервно цепляется за чашку, а потом жалобно смотрит на брата.
– Ну пожалуйста! – канючит он, обнимая Верочку за плечи. Та от неожиданности икает. – Давай оставим их себе! Они же такие славные. Они совсем-совсем тебе не помешают. Можно?
Зет невозмутимо берет оладушку и смазывает ее медом:
– Это плохо кончится.
– Ну, пожалуйста-а! – Юфим хитро щурится. Солнце играет в светлых волосах, и Серому вновь чудится сияние. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Оставим их – и я сделаю все, что ты захочешь!
Оладушка опускается на тарелку. Белые руки замирают. На невозмутимом лице мелькает интерес.
– Все, что захочу? Как щедро… – мурлычет Зет, и его вкрадчивый голос ласкает слух.
Тимур застывает с открытым ртом, остальных перекашивает – слишком двусмысленно это прозвучало. Серый вздыхает и возвращается к завтраку. Он уже понял, что хозяевам нет дела до прочих людей. Весь мир для них сосредоточен лишь друг в друге.
– Хочу… Чего же я хочу? – задумчиво тянет Зет, поднимая взгляд к потолку. – Хм… У меня плечи уже третий день каменные, а на днях поясницу прихватило…
– Массаж? Какой же вы жестокий. Кому как не вам знать, что с вашей спиной может справиться только Геракл, – фыркает Юфим и подмигивает Верочке. – Но раз таково ваше условие, Зет Геркевич, я согласен.
– Слышали? Поскольку Юфим Ксеньевич согласен, вы все можете остаться, – обращается Зет к Прапору. – Но не в усадьбе. Прошу прощения, это выше моих сил.
Серый не верит своим ушам. Вот так просто? Ценой их безопасной жизни станет лишь массаж? Мама рядом недовольно сопит. Олеся недоверчиво моргает. Михась и Верочка хмурятся. Близнецы словно играют перед ними спектакль, тонко издеваясь над чувствами. Обоим все равно – есть рядом кто-то еще или нет. Просто один из них хочет себе питомцев. Цена каприза ничтожна и нелепа, ведь какой спрос с родного брата?
– В наше имение входит деревня. Мы сохранили несколько домов – можете занять любой. Там есть все удобства. Живите как угодно – мы не будем вмешиваться в ваши порядки, – продолжает Зет между глотками чая. – Если что-то понадобится, что угодно, вы можете попросить у нас. Мы поможем. Условие лишь одно – не брать лишнего. Вас все устраивает?
– Вы серьезно сейчас? – выдыхает Прапор недоверчиво.
Зет смотрит пристально и тяжело. У Серого кружится голова и сжимает виски от этого взгляда. Слова вбиваются в мозг раскаленными гвоздями:
– Отчего бы мне не быть серьезным? Любой дом, кроме нашей с братом усадьбы, в вашем распоряжении. Вы можете делать с ним все, что угодно, хоть жечь. Условие у нас с братом лишь одно: не брать лишнего, – Зет смотрит на пришибленных, судорожно кивающих людей и добавляет: – А вы, Юфим Ксеньевич, не переусердствуйте с гостеприимством.
Эти слова повисают в воздухе невесомой дымкой, сочатся снисхождением. И сквозь них проступает предупреждение, обычное для всякого родителя, чей ребенок притащил в дом блохастого кота: «Убирать за ним будешь сам».
Серому и остальным неприятно чувствовать себя блохастым котом. Только Прапор беззлобно усмехается краем губ – видимо, приходит к какому-то решению. А Тимур вообще не обращает на это никакого внимания – он продолжает есть, и блины в его пальцах сочатся маслом и вареньем.

Глава 4

Усадьба близнецов стоит на холме, среди деревьев. Это даже не парк – так, облагороженная роща, переходящая в сад и застекленную оранжерею, которую Серый поначалу принимает за теплицу. Одна сторона им уже знакома – там фруктовый сад и баня с беседкой. Другая более дикая: дорожки вьются среди высоких деревьев, изредка встречаются симпатичные скамейки, а между ними – цветы. Цветы растут без клумб, укрывая траву разноцветными пятнами. Петуньи, вьюн, душистый табак, кусты сирени. Встречаются и вычурные флоксы, и простецкая гвоздика. Многих цветов Серый и вовсе не помнит, даже не узнает. В центре этого буйства форм, красок и ароматов гордо возвышается еще одна беседка, живая, из ивы. Чуть дальше, за деревьями, виднеется блестящая водная гладь.
Это так красиво и непривычно, что все теряют дар речи и обретают его, когда волшебная роща остается позади, а водная гладь превращается в широкую кляксу пруда.
– Это потрясающе! – вздыхает Олеся первой. Глаза у нее горят. – Сколько цветов! Наверное, за ними трудно ухаживать?
Юфим лукаво улыбается:
– Нашей заслуги здесь немного – мы просто сеем семена и смотрим, чтобы не было болезней. Местная земля очень щедра. Что приживается – то приживается, а что нет – того и не надо!
Он ведет их по берегу вдоль пруда. Идти недалеко, берег чистый, и походка Юфима легкая, танцующая. Олеся так засматривается на него, что чуть не спотыкается. Тимур насмешливо хмыкает на это. Серый отстраненно думает, что так же легко хозяин прошел бы и по льду, и по бурелому. Есть в нем нечто такое… Мысль не успевает закончиться – мама отпускает его руку.
Серый испуганно дергается. Последние три года такое внезапное исчезновение не означало ничего хорошего. Вбитые рефлексы сразу же визжат, требуют повернуть голову и посмотреть, где мама. Неужели ее съела хмарь?
Но на руке вновь смыкаются знакомые пальцы, и Серый мгновенно успокаивается.
– Ты чего отстала? – спрашивает он, оглянувшись.
– Всегда думала, что лето для них не сезон… – отвечает мама и задумчиво вертит в руках алый тюльпан. – Ошиблась, наверное.
Они огибают пруд. Роща расступается, и появляется пологий склон холма. Дома тянутся по нему вниз разноцветными бусинами и рассыпаются в густом беспорядке между дикими полями и заброшенной трассой. Загадочная сила, не пускающая хмарь к усадьбе близнецов, делит деревню на две неравные части. Чистой и нетронутой осталась всего одна улица в двенадцать домов с одичавшими огородами. Граница проходит полукругом у подножия холма, прямо по одному из особняков, разделяя его на целую яркую половину и другую, покрытую рыжими пятнами. От этого дома по земле и асфальту тянется линия странной черной травы. Даже издалека видно, что ее листья отливают голубыми разводами, словно на них плеснули что-то химическое. Дальше, за черной травой, клубятся полупрозрачные облака рыжей хмари. Там все покрыто шелковистой ржавчиной. Еще дальше земля вновь делает изгиб вверх и поднимается в лес, совсем не такой живой и зеленый, какой окружает имение.
– Я не понимаю, – озадаченно бормочет Верочка, оглядываясь.
– Что такое? – улыбается Юфим.
Верочка хмурится, смотрит на далекие холмы, покрытые ржавыми лесами. В ее глазах отражается мучительная работа мысли.
– Город расположен на вершине возвышенности, череда спусков – это нормально, но такие очертания не характерны…
Юфим не дослушивает, а подхватывает ее руку, целует костяшки пальцев и перебивает уважительным:
– О-о! Да вы, как я смотрю, специалист?
– А? Ну… – Верочка моргает, краснеет и мямлит: – Немножко…
– Это чудесно, – умиляется Юфим. – Относитесь к подобному проще, Вера Петровна. В конце концов, вы раньше не бывали здесь, а земля часто преподносит сюрпризы.
Верочка согласно кивает и бормочет что-то еще, но уже неразборчиво, а потом замолкает. Серый хочет уточнить, что именно ей кажется странным, но она уже отходит в сторону, а Юфим…
Раскинув руки, точь-в-точь шаловливый подросток, Юфим пробегает по уцелевшей улице и щедро предлагает:
– Выбирайте любой!
И Серый послушно обращает внимание на дома.
Видимо, когда-то здесь жили зажиточные люди. Вся улица построена из кирпича, белого, крепкого, красивого. Дома разнятся формами, пристройками, цветами крыш и заборами: встречаются как обычные деревянные частоколы, так и каменные монолиты. Тот дом, который стоит ближе к приусадебной роще, нравится Серому особенно сильно. Он сделан под терем: на окнах стоят затейливые наличники и ставни, есть красивое парадное крыльцо и птица Сирин над чердачным окном. Забор у него низкий, и позади виднеется огород с хозяйственными пристройками. Полностью рассмотреть их невозможно – вид на двор закрывают ворота.
– Мам, Прапор, как вам этот? – Серый легко сжимает мамину ладонь, но внимания не получает и оглядывается.
Мама смотрит назад: на вершину холма, где в глубине рощи прячется пруд. Плечи у мамы напряженно выпрямлены, пальцы перебирают лепестки тюльпана, а брови хмурятся.
Туда смотрит не только она – все. Верочка вздыхает, складывает руки на животе. Олеся икает, Тимур чешет в затылке, а Михась оборачивается к Юфиму с немым вопросом в глазах. Спокойным кажется только Прапор, но и у него на лицо наползает тень.
Серый прекрасно понимает причину такого поведения. Странный щит укрывает деревню самым краем, зацепив всего лишь одну улицу и ту – не полностью. А вот кладбище лежит почти в его центре. Целиком. Оно старательно радует глаз свежими цветами на могилах, ухоженными дорожками и любовно протертыми от пыли и грязи надгробиями. Красиво, но глаз упорно не радуется. Оно большое, старая часть так заросла деревьями, что не видно конца. И оно полностью защищено, в отличие от деревни. Это, мягко говоря, настораживает.
– А, это… – Юфим беззаботно машет рукавом своей кружевной и возмутительно глаженой рубашки. – Не обращайте внимания. Трагическая случайность.
Серый не понимает, что за трагическую случайность он имеет в виду. Мама и остальные – тоже. Но хозяин имения светится добродушием, и никто больше не задает вопросов. Даже обычно язвительный Тимур. Прапор с Михасем лишь остолбенело кивают Юфиму и отворачиваются.
Все настолько выбиты из колеи ухоженным видом кладбища, что просто молча соглашаются с выбором Серого.
Дом большой, в нем два этажа и много комнат, есть отдельная столовая. Все старинное, крепкое и надежное. Юфим порхает по нему, распахивая дверцы шкафов. Посуда, полотенца и прочие нужные для жизни вещи лежат спрятанными. Это сильно отличается от тех домов, в которые обычно заходила их группа. Там сразу было видно, кто жил и чем занимался. Там в каждой комнате витали призраки жильцов, а здесь – ничего и никого. Серому приятно, что близнецы позаботились о такой мелочи.
Выбор оказывается хорошим. Туалетов в доме три. Места достаточно для всех. Конечно, Тимуру и Серому приходится занять одну комнату с двухъярусной кроватью, но зато у каждого отдельное место и отличный вид из окна, который, с точки зрения Серого, кладбище совершенно не портит. Олеся и мама выбирают другую комнату, с плотными шторами, роскошным косметическим столиком и двумя раскладными диванчиками. Михась и Верочка, конечно же, забирают себе бывшую хозяйскую спальню, где стоит огромная двуспальная кровать и есть свой санузел. Прапору же вообще достается бывший рабочий кабинет на первом этаже. Там нет кровати, но диван по мягкости ничуть ей не уступает, есть куча книг, рабочий стол и даже электрический камин. Тимур завистливо сопит и заявляет, что все надо переиграть, но Прапор только хмыкает и сворачивает пальцы в кукиш:
– Ты хотел комнату с кроватью – ты получил комнату с кроватью. Всё, распределение окончено. Идите разбирать вещи.
– Да, Прапор верно говорит, – замечает Михась и растягивает рот в ухмылке. – Впрочем, почему бы и не поменяться?
– Мы меняться не будем! – сразу же хором заявляют Олеся и мама.
– Вас я и не трогаю, – отвечает Михась. – Тимур, давай переселим Верочку в отдельную комнату, а вас с Серым я, так и быть, к себе заберу?
Звучит как шутка, но Тимур сразу же передумывает:
– А знаете, я тут подумал, что у нас с Серым комната очень классная и никому мы ее не отдадим! – говорит он и, схватив Серого под локоть, бежит разбирать вещи из рюкзаков.
Их немного, но этот процесс приносит невероятное удовольствие. По мере того, как одежда и всякие мелочи занимают полки и ящики, спальня приобретает жилой вид, становится своей. Ну и что, что ее половина принадлежит не Серому? Зато Тимур не храпит, как Прапор, и не повернут на порядке, как Михась. Серый как увидел, как они с Верочкой с радостными улыбками расставляют баночки по росту, а одежду развешивают на плечики по цветам, так его сразу передернуло. Серый так не может.
На фоне собственной комнаты кладбище за окном меркнет. В самом деле, оно ведь есть у каждой старинной деревни. А то, что полностью лежит под защитой, – так оно просто выше по холму, почти на самой вершине.
Учебник по географии оказывается слишком тонким, чтобы стоять. Он соскальзывает с полки, падает на пол и открывается. Серый невольно скользит взглядом по строчкам, узнает, что рудные полезные ископаемые связаны со складчатыми областями, и от неожиданной мысли замирает. В лесу, со стороны ворот имения, это было незаметно, но усадьба и кладбище стоят на холме, а видимая часть границы проходит по его подножию, буквально перечеркивая улицу пополам. А ведь целые дома тоже стоят на холме, да, на пологой части, но сам факт… Неужели хмарь отпугивает какая-то руда?
Серый настолько захвачен этой мыслью, что почти не слышит маму, когда они находят ванную комнату и восторженно пищат, получив из крана струю воды. Обустройство дома тоже проходит мимо. Серый возвращается в реальность, когда Юфим собирает их в гостиной и, усевшись на покрытый простыней диван, говорит:
– Что ж, полагаю, знакомство с вашим новым домом можно считать состоявшимся. Жаль, что время основных посевов уже миновало. Впрочем, с бобовыми вы успеваете… Полагаю, когда кладовка опустеет, вы не промолчите и придете к нам. Если возникнет надобность, мы поможем и всё дадим. Любая надобность.
– Что, прям любая? – недоверчиво тянет Тимур. – А если у меня надобность в… ну, скажем, виолончели?
Юфим закидывает ногу на ногу, наклоняет голову набок и смотрит. Взгляд у него пристальный, буравящий, острый настолько, что Тимур отшатывается. Серый делает шаг, бессознательно желая закрыть его, но Юфим вновь лучится радушием. Серый растерянно трет лоб и решает, что угроза в глазах хозяина ему показалась.
– Что ж, если у вас такая надобность, то достаточно лишь просьбы, – говорит Юфим.
Тимур криво ухмыляется, в глазах блестит нечто разудалое и несерьезное:
– А почему бы и нет? Юфим Ксеньевич, если это в ваших силах, верните мне мою виолончель. Сил нет, как играть хочу!
В отличие от Тимура, Юфим предельно серьезен:
– Я исполню вашу просьбу. Сегодня перед ужином вы получите свою виолончель. Не забудьте о благодарности.
От этого серьезного, уверенного тона Тимур даже слегка теряется.
– Э-э… ну раз так, то спасибо, конечно, я скажу…
– Еще какие-либо просьбы имеются? – Юфим обводит взглядом остальных. Все растерянно молчат, и он с улыбкой поднимается, хлопнув рукой по подлокотнику. – Что ж, засим откланиваюсь. Осматривайтесь, обживайтесь и ждите сегодня нас к ужину. Мы принесем подарки к новоселью!
С этим добрым обещанием Юфим уходит. Ощущение страшной сказки скользит за ним, будто шлейф, а затем с хлопком двери рассеивается.
Серому кажется, будто он вынырнул из глубины. В голове проясняется, пропадает тонкий, почти неощутимый звон в ушах, краски теряют яркость, становятся четче, реальнее. Трезвеет не только он – Прапор трясет головой, Михась с Верочкой ошарашенно оглядывают дом, Олеся опускается на диван, приложив руки к вискам, а глаза Тимура становятся почти идеально круглыми.
– Это что такое было?! – выдыхает он.
И Серого, словно обухом по макушке, бьет осознание – они связались с кем-то… или чем-то непонятным, необъяснимым и оттого жутким.
Мама цепляется за его руку почти до боли, осматривается вокруг, но молчит и ничего не говорит.
– Мамочка моя! – ахает Верочка. – Во что я вас втянула?
Олеся сгибается на диване с задушенным всхлипом и дергает платье за воротник:
– Я же терпеть не могу юбки! Почему я это надела?!
– Надо уходить! – гаркает Михась.
Нарастающую панику прерывает жесткий голос Прапора:
– Отставить вопли!
Все подскакивают и послушно затыкаются. Прапор смотрит каждому в глаза и, убедившись, что внимание сосредоточено на нем, говорит:
– А теперь слушаем сюда. За эти сутки они нас приютили, накормили, дали нормально поспать и предоставили убежище. Все помнят, что они говорили во время ужина?
– О мирных намерениях и дружбе, – вспоминает Серый.
Воспоминания о прошлом вечере очень светлые и смутные, словно из счастливого детства. Слова размазываются, сливаются, но суть помнится ясно.
– Ага, – поддакивает Тимур. – Типа «да будет совместная трапеза клятвой в дружбе».
– И они дали нам дом на ерундовых условиях, – продолжает Прапор, обводя рукой дом.
– Тебе напомнить, где бывает бесплатный сыр? – очень сдержанно говорит мама. Взвившиеся нервы выдает только ее рука, которая сжимает пальцы Серого так, что они белеют.
– Марина, человечество сожрала рыжая дрянь. Мы все уже одной ногой в могиле. Боишься, что будет хуже? Там, – Прапор мотнул головой в сторону границы, – нет ничего. Если мы сейчас уйдем, то вряд ли сможем собрать еды на зиму. Про убежище для зимовки я вообще молчу.
– Вот об этом я и говорю, – не отступает мама. – На фоне всего остального здесь слишком хорошо.
– Я слышал тебя за завтраком, – перебивает ее Прапор, спокойный, словно скала. – Ты думаешь, что они создали хмарь. Возможно, ты права. А возможно, что нет. Ты как хочешь, а я между двух зол выберу то, с которым можно договориться. С хмарью – однозначно нельзя. С хозяевами – можно. Тем более что они тоже испугались.
– Да? – удивляется мама.
– Конечно, – уверенно говорит Прапор. – Зет Геркевич хотел выставить нас отсюда. Стал бы он это делать, если бы не боялся? – и, не видя понимания, добавляет, показав на шею: – Шрам на шее Юфима. Его пытались убить.
Серый чувствует подвох, как и мама, но больше склоняется к разуму, как Прапор. Так делает не только он.
– Если бы эти двое хотели что-то с нами сделать, то уже сделали бы, – подхватывает Михась. – И вообще, это мы первые захотели остаться, они нас не заставляли.
– Ага, – поддакивает Верочка.
Олеся и Тимур задумчиво кивают. Мама переводит взгляд на Серого.
– Мам… Я же тебе говорил, – нерешительно бормочет Серый. – И пока еще ничего не случилось.
– Этого тебе не достаточно? – мама машет в сторону Олеси, которая с отвращением разглядывает вышитый жасмин на подоле своего платья.
– Если честно, – Олеся оставляет ткань в покое и вскидывает на них взгляд, – юбка – это фигня. Джинсы надеть не проблема.
– Можешь, – соглашается мама и говорит Серому: – Сережа, ты обещал меня слушаться. Пойдем отсюда немедленно!
Серого коробит. Изнутри поднимается протест. Она не должна была говорить с ним так! Он не маленький мальчик, чтобы ему указывать подобным тоном! Да еще при всех!
– Мам, – Серый глубоко вздыхает и прикрывает глаза. Ему нестерпимо хочется сказать в ответ что-нибудь грубое. Но он уже мужчина, а мужчина не должен срываться на женщину, когда она от испуга готова наделать глупостей. Тем более на мать. Отец никогда так не делал, Прапор так не делает, и он тоже не будет. – Ты прости, но я никуда не пойду. И тебя не отпущу.
Мама отшатывается и недовольно хмурится, смотрит так, словно он ее предал.
– Прапор прав. Мы не переживем эту зиму, если уйдем в хмарь, – торопливо продолжает Серый. – Я думаю, дело не в хозяевах, а в самом холме. Точнее, в том, что лежит под ним. Наверное, это какая-то руда, – и рассказывает о своих размышлениях.
– А что? Логично, – кивает Верочка. – В природе существуют радиоактивные и редкоземельные руды. В холмах могут выходить к поверхности даже самые глубокие и древние жилы. Это возможно, я вам как геолог говорю. Сереж, как ты до этого додумался?
Она уважительно смотрит на него, и на Серого накатывает непередаваемое чувство гордости за себя.
– Да так… Прочитал кое-что, – скромно отвечает он, стараясь улыбаться не слишком широко.
– Вот, слушайся сына, Марина, – удовлетворенно говорит Прапор. – Вон он у тебя какой взрослый. Да и как я вас отпущу? Одних? Пожалей меня, пожалуйста, я уже не мальчик марафоны бегать.
Мама еще секунду смотрит на него, потом на Серого и неохотно кивает.
От всеобщего признания Серого так и подмывает подскочить и торжествующе выкинуть руку вверх с криком: «Да!» Пусть и нарушил обещание, но он все сделал правильно, а это куда важнее.
– Но что тогда за способности у близнецов? – поднимает руку Олеся. – Платье на меня надели, жути нагнали… Про девочек у Верочки сказали – а откуда они знают, что родятся именно девочки?
– Они и не знают. Это все обычный цыганский гипноз. Техника стара как мир, никакой мистики в ней нет. При должном уровне самоконтроля ей можно сопротивляться, просто нас застали врасплох. Некоторые вообще не поддаются, как ты, Марин, – отвечает Прапор. – И я на их месте поступил бы так же, если не хуже. Нас семеро, четверо – мужчины. При желании мы могли бы с ними легко справиться. Вот они и перестраховались.
Все переглядываются. Тимур и Михась растерянно смотрят на свои руки. Серый вспоминает, что он с Юфимом одного роста и телосложения. Да, они могли бы завоевать усадьбу. Но мысль о драке кажется ужасной и противоестественной. Сознание противится ей с брезгливостью хозяйки, увидавшей на своей кухне таракана.
– Вот, чувствуете? Нам это даже в голову не пришло, а сейчас о нападении и думать не хочется, – усмехается Прапор. – Психологическое программирование. Красиво обработали. Я даже не заметил.
– Смелые парни, – качает головой Тимур. – С такими приемчиками могли на пороге развернуть и остановить прямо в хмари, а они в баню завели и еще накрыли стол.
– Добрые, – томно вздыхает Олеся. – Верочку пожалели – вот и впустили, накормили, дали новый дом… И имена у них такие… загадочные, почти сказочные, – и она замирает, глядя в окно мечтательным взглядом.
– Олеся, вряд ли это настоящие имена, – замечает мама. Получив внятное объяснение, она заметно успокаивается. – Отчества так точно. У близнецов – и разные отчества? Это же абсурд.
Олеся безразлично отмахивается.
– Погодите, – говорит Тимур. – Я попросил виолончель, и Юфим Ксеньевич пообещал…
– Раз обещал, значит, у него есть виолончель. Они же музыканты, – не смущается Прапор и подытоживает: – Решено. Остаемся здесь и живем. Дальше война план покажет.
– А с хозяевами что, ничего делать не будем? Так и оставим этот их гипноз безнаказанным? – спрашивает Михась.
– За что, по-твоему, мы должны их наказывать, Миш? – устало спрашивает Прапор. – Мальчики испугались и защищались. Они же еще дети, не старше Серого.
– Да? – удивляется Тимур.
Серый удивляется вместе с ним. Юфим и Зет не показались ему ровесниками. Их возраст вообще как-то ускользнул от восприятия. Даже лица толком не запомнились – лишь светлые и темные волосы да странная одежда. Видимо, еда занимала больше.
– А если они опять нас обработают этим гипнозом? – резонно спрашивает мама.
– Будем вести себя как добрые соседи – и у них не будет причин нас трогать, – отвечает Прапор. – И мы не будем их трогать, потому что во всём остальном они показали себя порядочными людьми. Все согласны?
Все согласны, в том числе и Михась. Прапор довольно потирает руки и командует:
– Чудно. А теперь ноги в руки и марш на уборку территории!
Весь остальной день они тратят на то, чтобы привести дом в порядок. Пыли немного, мебель вся укрыта простынями, поэтому на уборку уходит немного времени. Остается только вкрутить лампочки в люстры и ополоснуть тарелки. Всё целое, словно почти новое. Электричество включается сразу же, стоит только щелкнуть пробками в щитке. И это не объясняет никакая руда. Прапор успокаивает всех словами, что, скорее всего, у близнецов есть свой электрогенератор, возможно, на ядерных батареях, к которому они подключили уцелевшие дома. Осмотреть толком огромный особняк ни у кого не было возможности, и версию охотно принимают.
Водонагреватель с насосом исправны. Плита и духовка работают – они тоже питаются от электричества. В кладовке все разложено по стеклянным банкам и железным коробкам. Есть несколько видов крупы и даже нормальные макароны. Вместо сахара – почти полная бочка меда. Вездесущие мыши ничего не погрызли и не наследили.
Запасы воодушевляют. Тимур помогает вскрыть банки, и мама встает к плите, беря на подхват Олесю с Верочкой.
Пока еда томится в духовке, Олеся находит в недрах дома спортивную форму и с удовольствием меняет жасминовое платье на нее. С точки зрения Серого, платье подходит ей гораздо больше. Судя по тому, как Тимур с сожалением и досадой косится на широкие темные штаны и бесформенную футболку, так думает не он один.
Обед они пропускают – увлекаются уборкой, а привычка к трехразовому питанию за годы постоянных скитаний и жесткой экономии себя изжила. Стол накрывают лишь к ужину, когда солнце уже приближается к горизонту.
Рассаживаются, поглядывая в окно. Там видно границу и хмарь. Хмарь за все это время ни разу не залетает за черту, проведенную черной травой. Прапор строго пресекает все разговоры и перешептывания – он не терпит этой темы за едой.
Стук в дверь раздается, когда подходит время чая, а Серый отлучается в уборную.
– Я открою! – кричит он, выходя в коридор.
Ручка послушно проворачивается от нажима, дверь чуть скрипит на петлях. Серый открывает рот для приветствия, поднимает взгляд…
Корова.
Серый зажмуривается, трясет головой, открывает глаза…
Корова. Огромная, рогатая, рыжая, с колокольчиком на шее. И она продолжает стоять у крыльца.
Серый невольно думает о том, что тушенка была испорченная.
Но корова все еще флегматично жует жвачку, обмахивает хвостом круглые бока, выглядит возмутительно настоящей и явно не собирается никуда исчезать.
– Здравствуйте, Сергей.
Серый переводит обалдевший взгляд в сторону голоса и наконец-то замечает хозяев усадьбы. Рядом с ними стоят три клетки с курицами и пять пузатых мешков. Вид у близнецов скромный, благостный и вежливый. За спиной Юфима висит большой черный футляр, видимо, с обещанной виолончелью.
– Зд-дравствуйте, – заикаясь, бормочет Серый.
Корова притягивает его взгляд с мощностью промышленного магнита. Несколько секунд они смотрят друг на друга, а потом ей это надоедает.
– Му-у-у!
От рева Серый вздрагивает. За его спиной тут же раздается топот. Группа высыпает в коридор, набивается в дверной проем и застывает с разинутыми ртами, прижав Серого к стене. Если бы к их дому высадился инопланетный десант, то изумления было бы меньше. После всего встреча с зелеными человечками даже как-то закономерна. Но корова?!
Верочка, Михась и Прапор первыми выходят из ступора и с радостными восклицаниями бесстрашно идут к скотине.
– Коровушка! Настоящая! Ой, да ты моя хорошая! Да ты моя красавица! – Верочка воркует над ней, словно над любимым ребенком, Михась по-хозяйски ощупывает, Прапор просто гладит короткую блестящую шерсть. Спустя пару секунд к ним присоединяется мама, неуверенно протягивая пару листочков.
– Огромная! – вразнобой тянут Олеся и Тимур. Вид у них абсолютно зачарованный.
Серый бессильно приваливается к косяку, чувствуя, что ноги его не держат, и понимая, что консервы были все-таки нормальными.
Корова губами собирает листочки с ладони, и на лице мамы разливается детский восторг.
– Откуда? – благоговейно выдыхает Верочка.
Юфим охотно отвечает:
– Оттуда! – и машет в сторону кладбища. – С новосельем вас!
Желание уточнять сразу же пропадает.
Зет величественным жестом подзывает к себе Прапора, вручает ему веревку со словами:
– Полагаю, вы отнесетесь к Глаше со всем почтением, – и обмахивает руки кружевным платком.
– Э-э… – Прапор приходит в себя, чешет в затылке, пытаясь сопоставить безупречный вид близнецов с коровой и пятью грязными мешками. Задача оказывается непосильной.
Михась отрывается от Глаши и с радостным криком «Куры!» обращает всеобщее внимание на птиц. Все воркуют над клетками, а Серый все еще смотрит на жующую корову. Птицы, с его точки зрения, не такие потрясающие. Их хмарь почти не трогает, а вот корова… Корова – это да!
– Так, ребятки, давайте это добро на задний двор. Там, кажется, есть парочка подходящих сараев, – командует Прапор.
– Мешки желательно в погреб, – любезно подсказывает Юфим. – Там овощи.
При виде чехла на его спине у Тимура загораются глаза.
– Ага, мы мигом!
– Девочки, милые, гости… – подсказывает Михась, аккуратно отодвигая жену в сторону дома.
– Да вы проходите! – спохватывается Верочка. – Чаю?
Хозяева не отказываются и проходят, а Серый, Тимур и Прапор с Михасем идут устраивать скотину. Курицы быстро отправляются в курятник, где тут же рассыпаются по жердочкам с громким кудахтаньем. Серый получает клювом в руку от белого петуха, Михась безжалостно и уверенно отпихивает обнаглевших птиц от двери, у Тимура откуда-то появляются перья в волосах, хотя он вообще не заходит внутрь. Глашу же с почтением определяют в пустой гараж, куда ее провожает сам Прапор.
– Хорошая, послушная, смирная, – ласково заключает он.
Когда они возвращаются, Юфим и Зет уже сидят за столом и допивают чай. Тимур, едва помыв руки, вцепляется в чехол, аккуратно приставленный к стене. Вжикает молния, в электрическом свете блестят лакированные бока. Виолончель красива, как всякий доведенный до совершенства инструмент. Тимур меняется в лице, дрожащими руками достает ее из чехла, оглаживает, словно любимую женщину. На обороте мелькает золотистая надпись – кто-то поставил автограф лаковым маркером. Тимур неверяще обводит его кончиками пальцев и потрясенно выдыхает, вскинув на Юфима благоговейный взгляд:
– Это же… Не может быть!
Юфим улыбается. Тимур смотрит на него так, словно видит самого Всевышнего.
– Отблагодари нас, сыграй. Мы очень давно не слышали пения виолончели, – предлагает Юфим.
Тимур судорожно кивает, хватает смычок и первым бежит в гостиную.
Поначалу он долго примеривается, разминает отвыкшие пальцы, проверяет, что-то настраивает и подкручивает. Зет и Юфим не торопят, любуются восторгом человека, получившего вожделенный инструмент. Серый их понимает – Тимур в этот момент очень красив. Олеся, которая всегда относилась к нему со снисхождением принцессы, так и замирает на краешке дивана с распахнутыми глазами. Она смотрит так, словно лягушонок вдруг обратился в прекрасного принца. Наконец, Тимур вскидывает голову и с шальной улыбкой взмахивает смычком.
Виолончель издает пьянящий стон, ахает, взвивается соловьиной трелью. Дом наполняется густыми сладкими звуками, и Серый, далекий от классического искусства, замирает в кресле.
– О, Гаспар Кассадо, сюита для виолончели соло, – узнает Зет Геркевич. – Юфим Геркевич, а юноша-то талантлив сверх меры!
– Иначе я бы не смог вернуть ее, – улыбается Юфим. – Вы только послушайте, как они истосковались друг по другу.
Тимуру побоку их разговоры. Он весь растворен в музыке. Смычок порхает по струнам, пальцы страстно перебирают гриф. За три года он ничего не забыл, звуки уверенные, математически точные. Серый вспоминает, что в минуту отдыха тот часто шевелил пальцами в воздухе – бережно хранил в памяти любимые мелодии.
Музыка стекает с виолончели, стирая временные границы. Никто не устает от нее – Тимур играет волшебно. Последний аккорд он выводит, задыхаясь. По его лбу скользит пот, волосы липнут к вискам, правая рука трясется, а на отвыкших пальцах красные следы от струн. Но Тимур счастлив и пьян.
Близнецы хлопают, все подхватывают аплодисменты и долго хвалят виолончелиста.
Тот обнимает инструмент и кланяется Юфиму.
– Это была прекрасная благодарность, – отвечают близнецы хором и, витиевато попрощавшись, уходят, вместе с собой унося ощущение сказки.
И уже потом, когда приходит время сна, Тимур подходит к Серому и кивком приглашает в комнату.
– Пойдем, перетрем.
– Пойдем, – удивляется Серый.
В комнате Тимур включает свет, снова расчехляет виолончель и поворачивает к Серому задником, где стоит автограф.
– Видишь? – блеск в его глазах отдает лихорадочным оттенком.
– Вижу, – соглашается Серый.
– Что написано? – не успокаивается Тимур.
– М-м… Любимому внуку на память от прадедушки, – читает Серый красивую вязь.
– Я думал, глюк, – выдыхает Тимур. – Но ты тоже ее видишь, а я никому о ней не рассказывал! Как? Как они ее достали? Как узнали? Четыреста километров туда, столько же обратно… За день – вообще нереально! Как?!
Серый вскидывается:
– Что ты говоришь?
– Я говорю, виолончель! – возбужденно шипит Тимур. – Я не знаю, что это за гипноз такой, но Юфим реально вернул мне мою виолончель! Она моя, родная, та самая, которую мне дедушка подарил к последнему году учебы!
Ноги подкашиваются – и Серый садится прямо на пол, недоверчиво прикасается к инструменту. Тот гладкий, а надпись чуть выпуклая. Виолончель настоящая, невозможно внушить что-то настолько сложное, никакой гипноз на это не способен. Серый и Тимур смотрят друг на друга и понимают, что все их предположения и объяснения Прапора насчет хозяев – пустышка.
– Ты только остальным этого не говори, – шепчет Серый. – Особенно моей маме.
Он все равно не хочет уходить. Это место слишком прекрасно.

Глава 5

Нет ничего, кроме рыжих клубов и золотистых искр. Они танцуют перед глазами, проникают в легкие, оседают на кончике языка сладковатым медовым привкусом. Не видно даже дороги. Серый бредет сквозь хмарь почти вслепую, вытянув руки. Идти в одиночку так тяжело, словно он тащит за собой грехи всего мира. По лицу текут слезы, дышать все труднее – хмари слишком много. Серый всхлипывает – ему не на кого опереться, никого рядом нет, никто не поможет.
Если никого рядом нет, то куда и зачем ему идти?
Стоит только замереть на середине пути, обессилев от страха, не видя цели, – и его руки тут же рассыпаются золотистой пылью. Всё сразу же встает на место. Всё становится правильным. Ведь исчезло вовсе не человечество, а…
Серый садится рывком, удивляясь тому, что еще может дышать.
В комнате стоят предрассветные сумерки. В окно видно кладбище. Небо над ним уже сизое, догорают звезды, алеет горизонт на востоке. Скоро выкатится солнце. Серый оглядывает комнату, натыкаясь взглядом на безмятежно сопящего Тимура, и с облегченным вздохом падает на подушку. Раскинуть руки мешает одеяло – оно завернуло в себя, словно кокон. Серый осознает, почему во сне не мог дышать и идти, и с нервным смешком выпутывается из хлопкового плена. Одеяло летит на пол, руки и ноги обретают свободу – и на душе сразу же становится легче.
За окном занимаются предрассветные сумерки. Это время самых сладких снов, но Серому больше не хочется их видеть. Он встает, подтягивает пижамные штаны, набрасывает футболку и после посещения уборной идет вниз.
В доме тихо, сонно. Даже полы не скрипят. Серый бросает взгляд вниз и потирает лоб, осознавая, что под ногами лежит ламинат и скрипеть нечему. Он толкает дверь на кухню и с головой окунается в восхитительный аромат медовой выпечки и кофе.
– С добрым утром! – улыбается Верочка и ловко шлепает один румяный корж на другой, покрытый белым кремом. – А я тут вот… тортиками балуюсь. Ты чего вскочил?
На ней простое домашнее платье и симпатичный кружевной фартук. Длинная коса перехвачена на затылке заколкой.
– С добрым утром, – Серый опускается на ближайший стул и зевает, прикрывая рот ладонью. – В одеяле запутался, вот и приснился дурацкий кошмар. А ты чего вскочила так рано?
– Дети выпнули, – Верочка гладит живот. – Ничего, днем посплю. Зато я уже и курочек накормила, и Глашу подоила, и завтрак с обедом на всех приготовила! Хочешь капучино или латте? Я нашла кофемолку и зерна. Или тебе просто черный?
Она кивает на плиту, где уже исходит паром пузатая турка.
– Ты умеешь доить корову? – удивляется Серый и, услышав про кофе, кивает. – Давай капучино.
– Я выросла в деревне. У нас многие держали скотину, а бабушка гоняла только так! Так что если нам дадут овцу, я смогу сделать пряжу и связать свитерок! Вообще, мы с Михасем всегда хотели жить за городом – пчелами заниматься. Ну, до хмари. Михась вчера посмотрел все соседские ульи. Для пчеловодства всё нашел, а вот роя нет. Жалко. Я думаю, может, пчелы перебрались в рощу? Там много цветов. Наверное, нашлось и подходящее дупло, – отвечает Верочка, взбивая молоко и тонкой струйкой наливая его в кружку к кофе. – Вот, пожалуйста!
Серый пробует и жмурится от удовольствия. Прохладное летнее утро и кофе – он уже забыл, как это здорово.
– А ты? – спохватывается он.
Верочка качает головой.
– Мне вредно.
Она садится напротив, подпирает голову рукой и смотрит с улыбкой, как мама. От светлых глаз разбегаются тонкие лучики морщинок, ароматы окутывают ее вкусным облаком. Верочка уже чувствует себя хозяйкой на этой кухне. Она цветет тихим счастьем и уютом. Серый пьет кофе и остро завидует Михасю.
– Что смотришь? – спрашивает Верочка. – Сахара мало?
– Ты красивая. Повезло Михасю, что ты уже беременная. Я бы тебя отбил, – невпопад говорит Серый и смущенно краснеет.
Верочка польщенно смеется.
– Я для тебя старая – мне уже двадцать восемь.
Серый не спорит, хотя полагает, что одиннадцать лет – не такая уж и большая разница. Да и выбора-то нет. Не за Олесей же ухлестывать? Серому она не нравится, несмотря на красоту. Красоты в ней много, характера тоже, а вот уюта и покоя нет. Олеся принцесса, и ей нужен принц. Серый же ни разу не принц, а другого Олеся ровней считать не будет. Он знает, в прошлой группе насмотрелся на такую. Чего уж скрывать, еще и сам волочился, за что был жестоко бит. Нет, такие девочки, как Олеся, совсем ему не подходят. Да и Тимур к ней цепляется как-то подозрительно часто… А у Верочки есть Михась. Больше девчонок в группе нет. Мама не считается.
Серый тяжело вздыхает, понимая, что его ждет судьба вечного одиночки, и запивает горе остатками капучино. Взгляд падает на гору посуды в раковине.
– Я помою! – говорит Верочка, когда Серый молча встает и берет щетку.
– Сиди. Ты все утро скакала, – отвечает Серый и пускает воду.
Они вдвоем убирают кухню и перебираются в гостиную, где стоит телевизор. Конечно, каналы ничего не показывают, но зато в приставку воткнута флешка с целой кучей фильмов. Есть даже сериал, три сезона. Когда просыпаются остальные, Серый с Верочкой досматривают пятую серию «Сверхъестественного» про братьев, которые охотятся на нечисть.
– А если и наши близнецы того… какие-то нелюди? – задумчиво выдает Серый.
– Тогда они куда человечнее людей, – хмыкает Тимур, вытирая голову полотенцем. – Доброе утро! Чем так вкусно пахнет?
Потом на запахи подтягивается Михась и благодарно клюет жену в губы. Последними выползают мама и Олеся. После завтрака Прапор на правах главного проводит пятиминутку и озвучивает список дел: женщинам – разобрать запасы еды и посмотреть, чего не хватает для зимовки, Серому и Тимуру – вывести Глашу на луг к пруду и накосить травы про запас, он сам с Михасем хочет перекопать огород, чтобы успеть посеять хоть что-нибудь.
Серый с Тимуром растерянно переглядываются. Они дети городов и понятия не имеют, как обращаться с настоящей коровой и тем более косить траву. На помощь приходит Верочка. Она показывает, рассказывает, дает погладить Глашу и наточить косы. Через три часа парни валятся с ног. Глаша не доставляет никаких сложностей: она спокойно жует траву, даже не пытаясь выдернуть колышек, к которому ее привязали. Но вот покос…
– Так, всё! Бобик сдох, – Тимур поправляет соломенную шляпу и падает в ближайшую тень. – Перерыв!
– Согласен, – выдыхает Серый, падает рядом и морщится от боли в натруженных ладонях. Они работают в перчатках, но те помогают лишь частично. – Никогда не думал, что это так трудно.
Тимур только вздыхает, грустно разглядывая свои руки. Ему хуже – вчера он наигрался до мозолей.
Некоторое время они лежат и молча рассматривают Глашу. Та переступает копытами и изредка машет хвостом. Место выпаса у пруда, на противоположном берегу виднеется хозяйский сад с цветами, чуть в сторону, теряясь в роще, расстилается кладбище. Пруд обнимают густые кустарники. Если смотреть с того места, где они шли от хозяев к деревне, кладбище не заметно, но стоит только сделать пару шагов вдоль берега и выйти на вытоптанную дорогу, как все становится видно, как на ладони. Отгородиться от покойников не помогают даже деревья рощи. Наоборот, из-за зарослей граница размывается, отчего кладбище кажется больше и страшнее. Да еще оно так расположено – как ни поверни от деревни к пруду, все равно упрешься взглядом.
Пасти корову рядом с могилами, мягко говоря, неприятно. Но ничего лучше луга между деревней и кладбищем найти не получилось. Только хозяйский сад. Но пустить корову в роскошный цветник, на чужую землю? Хамство и свинство.
– Как думаешь, почему кладбище такое ухоженное? – говорит Серый, рассматривая самую крайнюю к забору могилу. Памятник на ней необычно огромный, метра два – два с половиной, не меньше. И фото молодого мужчины в форме видно во всех подробностях издалека. – Даже дома не такие, а тут… Вон, краска на той ограде точно свежая! Как-то странновато…
– Не-а, – лениво отвечает Тимур. – Юфим Ксеньевич и Зет Геркевич тут были только вдвоем. Развлечений немного – фильмы на флешках, музыка, ну сад-огород еще. Думаю, если бы ты тут жил только с мамой, то тоже гулял бы там. Человеческие лица все-таки… О, вон, смотри! Это не Юфим Ксеньевич?.. Ох, етить-колотить!
Серый приподнимается, поворачивает голову за рукой Тимура и на дальнем краю кладбища, в самой старой его части, что теряется за деревьями, видит Юфима. Он неторопливо идет по дорожкам, останавливаясь у каждой могилы, протирает платком каждое надгробие, каждое фото на кресте, кланяется им и что-то оставляет.
А за ним из глубины кладбищенской рощи тянется огромная молчаливая стая черных воронов. И вроде бы ничего удивительного, в конце концов, птицы – те немногие животные, которых не трогает хмарь, но…
Вороны молчаливой пернатой тучей кружатся над головой Юфима, рассаживаются по крестам и оградам – по одному на каждую могилу, словно покойники тянут их к себе неведомой волшбой. Когда Юфим выходит за ворота, тучи уже нет, а есть тишина и неподвижные несчетные глаза. Вороны поворачивают головы и смотрят в тонкую спину так, словно ждут не дождутся новой встречи.
Юфим оборачивается, закрывает ворота и устало приваливается к ним лбом. На птиц он не смотрит и, кажется, даже не замечает. Его ноги подкашиваются, руки бессильно соскальзывают с витых прутьев. Сползти на землю ему не дает Зет. От внезапного появления второго хозяина Серый и Тимур вздрагивают – они не увидели, откуда и когда он вышел. Юфим же не удивляется и покорно дает подхватить себя на руки, словно невесту, и с тяжелым вздохом опускает голову на плечо брата. Ему плохо – землисто-бледное лицо и синяки под глазами видно даже издали. Зет уносит его в рощу спокойно и даже несколько неторопливо. Он не показывает ни малейших признаков тревоги. Видимо, уносить Юфима с кладбища приходится не в первый раз.
Зет видит и корову, и наблюдателей и даже удостаивает их небрежным кивком. Ни просьба о помощи, ни объяснение с его стороны так и не следуют. Да еще он идет так непринужденно, словно близнец почти ничего не весит. Когда они скрываются за деревьями, вороны взлетают. Воздух наполняется птичьим карканьем, черными крыльями и перьями. Минуту они хаотично кружат над кладбищем, словно потеряв ориентир, а потом всё же сбиваются в стаю и улетают обратно в старую часть и исчезают среди деревьев. Кладбище вновь заливает солнечное тепло, даже воздух светлеет, а деревья кажутся зеленее. Некоторое время скрипучие вороньи крики доносит лесное эхо, но в конце концов исчезает и оно. День возвращается в тихое мирное русло. И Глаша по-прежнему невозмутимо жует траву, словно и не творилась рядом с ней мистическая муть. Она даже не оглянулась.
Серый бросает взгляд на Тимура и нервно прикусывает палец. Желание толкнуть кованые ворота кладбища и посмотреть зудит под кожей.
– Да, я тоже видел. Мы туда не пойдем, – тихо бормочет Тимур.
Его карие глаза широко распахнуты. Он тоже хочет зайти.
Серый медленно поднимается, глядя в собственное отражение в чужих зрачках. Он почти не чувствует своего тела – его ведет даже не желание, а какое-то странное ощущение долга. Он обязан увидеть то, что скрывается в глубине кладбища. Его тянет туда, за глянцевыми черными крыльями и бусинами несчетных глаз.
– Запрета не было… Им все равно… – словно со стороны доносится его собственный голос.
– Не пойдем, я сказал! – орет Тимур и неожиданно ловкой подсечкой сбивает Серого с ног.
Злость вспыхивает так, словно он дерево, в которое вонзилась молния. Серый изворачивается, вскакивает, бьет и кричит. Ему хочется впиться в смуглое горло и душить до тех пор, пока оно не лопнет. Тимур не дает себя схватить и, зачерпнув рукой по скошенной копне, отвечает ударом. В воздухе мелькает длинный зеленый стебель с мясистыми листьями. Лицо обжигает неожиданно болючий удар. Серый отшатывается, хватается за щеку и сгибается. Ярость исчезает в мгновение ока, словно Тимур ее выбил.
– Все? Успокоился? – спрашивает тот настороженно.
Серый смущенно угукает. Глаза слезятся. Щека горит огнем.
– Извини, сам не понимаю, с чего это вдруг… Чем ты меня так?
Тимур растерянно смотрит на свою руку, бросает траву и чешет ладонь.
– Крапивой. Точно больше не хочется за птичками проследить?
– Откуда ты знаешь, что мне хотелось пойти за ними? – вяло спрашивает Серый.
Тимур смотрит на него, как на дурака.
– Я тут тоже сижу вообще-то. Не тупи.
– А… Ну да.
Серый опускается в тень и надевает шляпу, сброшенную в пылу схватки. Щека горит и зудит, мысли текут медленно, похожие на вязкий кисель. Идти на кладбище уже не хочется. Вообще не хочется шевелиться – только лежать под деревом и неторопливо покрываться мхом. А Тимур задумчиво чешет ладонь и продолжает:
– Моя бабушка рассказывала, что, когда она была маленькой, у них в деревне стая воронов над полем летела и увидела ребенка. Его не с кем было оставить, взяли с собой. Тот уснул, стая его за мертвого приняла – ну и… – Тимур не договорил, но по красноречивому перечеркиванию горла все и так становится ясно. – Когда прибежали, вороны до самого затылка глаза выклевали.
Серого передергивает:
– Фу!
– Угу. А эти птички, похоже, того… больные какие-то. Нормальные вороны так себя не ведут. На кладбище мы с тобой соваться не будем и других предупредим… – Тимур снова чешет ладонь и встает. – Ты не аллергик, нет? До пруда дойдешь? Тебе надо щеку вымыть.
– Дойду. Не аллергик, – коротко отвечает Серый и хватается за протянутую руку.
Они вместе добредают до берега пруда, зачерпывают неожиданно ледяную воду и умываются. Пока Серый полощет лицо, Тимур плюхает в воду футболку, выжимает ее и натягивает на тело с довольным вздохом.
– Видимо, тут подземные ключи бьют, вот и не греется. Жалко. Я искупаться хотел, – вздыхает он и задумчиво болтает ногой в воде. – Не, слишком холодная.
Серый выпрямляется и на противоположном берегу видит Зета. Тот стоит прямо напротив них и внимательно смотрит. Тимур тоже замечает хозяина и, сложив руки рупором, бодро кричит:
– Мы поняли, что на кладбище лучше не ходить! Вы не против, если мы остальных предупредим?
Зет медленно кивает, отворачивается и исчезает в роще.
– Значит, не против, – заключает Тимур и сладко потягивается. – Все-таки прикольные у нас соседи, да?
Серый молча берет косу. В близнецах он не видит ничего прикольного.
Они с Тимуром успевают накосить еще травы, когда к ним поднимается Олеся с сумкой на плече.
– Приветик, мальчики! А меня к вам с обедом послали. Серый, что это у тебя с лицом?
Серый смущенно чешет зудящую щеку и приставляет косу к ближайшему дереву.
– Да так… В крапиву случайно упал.
– Ага, – влезает Тимур. На его лицо наползает глуповатая улыбка. – А я рукой схватился. Между прочим, очень больно!
Олеся почти не слушает – она расстилает в теньке покрывало и выставляет на него термос, вилки и судочки с едой. Короткие волосы колышутся на легком ветру, на тонкой шее блестит испарина, из-под широкого выреза футболки выглядывают нежные ключицы. Тимур смотрит, как дурной. Серый толкает его в бок, чтобы тот не пялился так открыто, и снимает крышку с судочка. В ноздри бьет непередаваемый аромат жаренной с грибами картошки.
– Вот это класс! А грибы откуда? – восхищается Тимур.
– Из кладовки. Сушеные. Верочка нашла, она и готовила, – объясняет Олеся и наливает из термоса чай. – Я с вами, ладно? Достало всё считать.
– Что, так сложно? – сочувственно спрашивает Тимур и ненавязчиво подсаживается ближе.
Олеся согласно кивает, косясь на его маневр, но не отодвигается. Тимур млеет.
– Серый, твоя мама – просто зверь! Она что, бухгалтер? – продолжает она.
– Почти. Специалист по планированию, – криво улыбается Серый.
Пару минут все едят в тишине. Картошка необыкновенно вкусная, пахнет грибами так, что слюнки текут. Серый понятия не имел, что они могут быть такими. Он больше привык к консервам, а те немногие свежие шампиньоны, которые ему помнились, были никакими.
– Жуть! Так близко к кладбищу… – говорит Олеся, рассматривая памятники. – Разве это не вредно? Ну, трупный яд в земле, все такое…
– Верочка сказала, что, раз там растут деревья, значит, все нормально. Они типа всё в себя собирают, – отвечает Тимур и оживляется. – Кстати, насчет кладбища…
Серый слушает историю о Юфиме и воронах и с изумлением узнает, что хозяин, оказывается, бежал от кровожадной каркающей стаи. Вороны кружили над ним, голодные и злые, желали заклевать и полакомиться человечиной, но Юфим не дался и, героически отбившись метлой, скрылся в роще. Там его встретил Зет с большим динамиком и отогнал стаю инфразвуком.
– …Короче, на кладбище лучше не ходить, – заканчивает Тимур.
– Ну и бред! – фыркает Олеся. – Мог бы придумать что-нибудь поинтереснее.
– Да я честно! – оскорбляется Тимур. – Там правда опасная стая живет. Серый, подтверди!
– Он правду говорит, – кивает Серый.
– Тогда почему эти вороны не тронули вас, а? – ехидно спрашивает Олеся. – И Глашу?
– Не заметили, – уверенно отвечает Тимур.
– Ну-ну, – еще ехиднее тянет Олеся. – Конечно же, такую корову – и не заметили. И инфразвук, конечно, отпугивает только птиц, а коров не трогает. Хорош заливать, Тимур.
– Ладно, не было никакого инфразвука, – сдается Тимур. – Но в остальном все правда. На кладбище нельзя ходить.
– Ага, – Олеся уже смеется и ежится в притворном ужасе. – А то заклюют страшные во-ороны! Кого вы пытаетесь обмануть? Там же все чистое: ни перьев, ни помета, все аккуратно. Птицы всё загадили бы и растащили уже!
Тимур растерянно оглядывается на Серого. Тот беспомощно пожимает плечами. Олеся с хохотом встает.
– Ладно, я поняла, Тимур! Ты врешь, чтобы потом на моих глазах дойти до кладбища и показать, какой ты герой!
От такого выверта женской логики у Серого отвисает челюсть, а Тимур ошалело застывает. С его вилки срывается кусочек картошки и падает, пачкая покрывало.
– Чего?!
– Да-да! – Олеся сияет от своей догадки, довольная донельзя. – Но знаешь что, Тимур? Со мной такой детский развод не сработает! Я сейчас сама туда схожу!
– Стой!
Тимур спохватывается, дергается – и судочек летит в траву, еда рассыпается по земле. Олеся с хохотом уворачивается от его рук, перепрыгивает через подножку Серого и со всех ног припускает к воротам кладбища.
– Ой, дура… – тоскливо тянет Тимур и срывается следом. – Серый, следи за коровой!
Серый послушно опускается на покрывало и напряженно следит за погоней.
Олеся бежит со звонким хохотом, успевая дразнить. Она быстрая, юркая и очень выносливая – годы постоянного движения не прошли даром. Тимур пытается схватить, но не успевает – он полдня махал тяжелой косой. Она же свежа и полна сил. По ее мнению, это флирт, шутка. Кладбищенские ворота всё ближе. Серый смотрит во все глаза, забыв обо всем на свете, и прикусывает палец.
– Пожалуйста, пусть она не добежит, – срывается с губ нервный шепот. – Пусть как-нибудь… Что-нибудь…
– Со-оловей мой… Со-оловей…
Тихое пение раздается почти над самым ухом. Серый подскакивает от неожиданности и оборачивается. Зет сидит рядом с ним и с хитрой улыбкой пьет забытый Олесей чай. Темные волосы прихвачены алой лентой, на кружевном воротнике блестит россыпь жемчужного бисера. И в целом хозяин аккуратен и красив почти до безобразия.
У Серого сам собой открывается рот. Как близнец умудрился подкрасться так близко и незаметно?
А Зет прикладывает палец к своей улыбке – мол, тихо! – и, сделав глоток из чашки, снова тихо тянет:
– Со-оловей мой… Со-оловей…
В ту же минуту раздается возмущенная птичья трель и вопль Олеси:
– Что за?!.
Серый поворачивает голову, чтобы увидеть, как Олеся тормозит на полпути и прыгает, пытаясь отогнать небольшую серую птичку. Птичка не отгоняется и с отчаянностью камикадзе пикирует на белобрысую макушку, ловко проскальзывая между руками. От ударов маленького клюва Олеся ойкает, верещит и петляет уже от кладбища, назад, к Тимуру:
– Ай! Ой! Убери от меня эту бешеную птицу!
Бешеная птица кружит над ее головой, закладывает лихие виражи и с точностью бомбардировщика выпускает снаряд. Бомба попадает точно в цель, разбрызгивается по светлым волосам, и птичка с чувством выполненного долга улетает, напоследок издав торжествующую трель. Олеся краснеет, словно вареный рак, от злобы ее лицо надувается, перекашивается и становится похожим на морду суслика. Тимур сгибается от хохота. Серый тоже не выдерживает и прыскает в кулак.
– Голосистый со-оловей! – под боком напевает Зет и довольно жмурится, точь-в-точь кот, стащивший со стола огромный кусок мяса и успешно сожравший его в одну харю.
Тимур ржет во весь голос, напрочь забыв о воронах. Со стороны кладбища Серому чудятся осуждающие взгляды. Еще никто никогда не нарушал покой мертвецов так бесцеремонно.
– Не смешно! – визжит Олеся. – Заткнись!
– Прости-прости, конечно, не смешно, – кивает Тимур и сжимает губы, но хохот предательски рвется из него и выдает с головой. – Пошли к пруду. Тебе надо вымыть голову.
– Дебил! – не успокаивается Олеся и чисто по-женски заключает: – Это ты во всем виноват!
– Я-то тут с какого бока? – изумляется Тимур. – Сама побежала, сама птицу разозлила…
– Если бы ты не хотел, я бы сюда не побежала! Нечего было меня подбивать! А теперь всё, – гордо выдает Олеся и с видом оскорбленной принцессы огибает обалдевшего Тимура.
Тот крякает и, глядя ей в спину, с обреченным вздохом плетется следом.
– Нам с братом тоже не повезло с женщинами, – говорит Зет. – Да, соловушка моя?
Ему на плечо опускается та самая боевая птичка. Он со смешком чешет ее под клювом, одним глотком допивает чай и встает, напоследок подмигнув Серому, и вновь прижимает палец к губам. Соловей на его плече взмахивает крыльями, теряя равновесие, но сидит и не собирается улетать.
– Я исполнил вашу просьбу. Вы же не пожалуетесь Юфиму Ксеньевичу, что я подшутил над его любимцами, Сергей Алексеевич?
Серый уже даже не удивляется и кивает.
– Может быть, вы хотите попросить еще о чем-то? – улыбается Зет.
– Нет… Хотя постойте! – спохватывается Серый. – Я могу попросить не для себя?
– Слушаю.
Зет наклоняет голову набок и, не теряя улыбки, смотрит остро, пронзительно. Серого пробирает до самых печенок от этого взгляда. Он теряется и неуверенно бормочет:
– Нам бы пчел… Ну, мед которые… Для Верочки и ее мужа… Они давно хотели. Пасека есть, а пчел нет…
Миг – и Зет вновь доволен и весел.
– Хорошо. Будьте добры, подготовьте улья, – спокойно кивает он и, зачем-то взглянув на солнце, добавляет: – Предположим, к завтрашнему утру. Не забудьте о благодарности, Сергей Алексеевич.
– К-конечно!
Серый кивает, пытаясь унять дрожь.
А Зет растворяется между деревьями так быстро, что его не успевают заметить ни Олеся, ни Тимур.

Глава 6

– Говоришь, просто попросил? – Михась чешет ужаленную руку и недоверчиво щурится на Серого.
Серый отводит взгляд и кривит рот в нервной усмешке. Он, наивный семнадцатилетний мальчик, думал, что Зет все обставит по-человечески: придет вместе со своим братом, принесет рой в какой-нибудь таре, поздоровается, попьет чаю… Он даже сказал Михасю. Они три часа после ужина готовили улья, но ни Юфим, ни Зет не пришли. Разочарованный Михась лег спать, а утром их всех разбудил его вопль. Вопль ужаленного во все места человека, который обрел свое счастье.
И теперь они стоят у окна и смотрят, как из хозяйской рощи летит рой и заселяется на соседский участок, на пасеку. Михась трясет опухшей рукой. Верочка поглаживает живот. Мама с Прапором хмуро переглядываются. Олеся испуганно жмется в угол – насекомые ей не нравятся. Серый смущенно ковыряет пальцем подоконник. Один Тимур в восторге.
– Так… Гипноз – это понятно, – говорит Прапор. – Попросил у хозяев пчел – это тоже понятно. Пчелы были в хозяйской роще – это тоже укладывается в рамки… Но как, черт возьми, эти двое послали пчел сюда?!
– Подкрались ночью и обрызгали улья каким-нибудь особо пахучим сиропом? – предполагает Верочка. – Ведь уже не проверить.
Мама согласно кивает. Открывать и проверять ящики в разгар заселения пчел никто из них не собирается.
– Но зачем мистификация? – удивляется Прапор.
Тимур звонко смеется:
– А просто так, чисто поржать! – и хитро косится на Серого.
Серый рассматривает подоконник и молчит, не мешая придумывать объяснения, потому что – а что говорить? Он сам ничего не знает. Догадки к делу не пришьешь. И так вчера никто не поверил в историю про воронью стаю. Олеся вообще обиделась непонятно на что. Куда уж им рассказывать про исполнение в прямом смысле любых просьб?
– Ну, как бы там ни было, а теперь у нас есть пчелы! И теперь они будут давать мед! – Михась радостно потирает руки. – Олесечка, милая, не переживай, улья будут стоять далеко, в соседнем огороде. Как только пчелы уснут, мы их перетащим.
– Какая разница? – капризно морщится Олеся. – Они все равно будут кусаться, а у меня аллергия!
– Не будут, – отмахивается Михась. – Они не полетят сюда, тут же нечего есть! Они на луг полетят и в рощу, к цветам, за нектаром. Главное, сегодня их не раздражать и к ульям не подходить. Пусть привыкнут к жилью.
Олеся надувается, достает из шкафчика аптечку и мрачно рассовывает по карманам антигистаминные средства. Серый чувствует укол совести. Он понятия не имел, что у нее аллергия на пчелиные укусы. Но просьбу назад не переиграть – пчелы уже прилетели, и остальные чуть не прыгают от радости. Серый украдкой любуется Верочкой и вздыхает. Чужая проблема вылетает из головы от одного взгляда на ее сияющее лицо. Улыбка Верочки определенно ценнее какой-то там Олеси. Пусть за нее у Тимура голова болит. В конце концов, Олеся ему нравится, а не Серому.
В тот день они только выпускают кур в загон да провожают Глашу к пруду на выпас, попутно накосив еще травы. Впрочем, в доме тоже скучать не приходится – дел целое море. Например, нужно подшить найденную одежду. Машинок нет, приходится делать это вручную. Не присоединяется только Прапор – он находит столярные инструменты, обустраивает себе мастерскую и на пробу выстругивает подставку для книг. Тимур первым откладывает шитье, торжественно выносит в гостиную виолончель и ставит на пахнущий стружкой подарок тетрадку с нотами.
– Все три года с собой носил! – хвастается он, делая вид, что обращается к Серому, но его взгляд предательски косит на сидящую в углу Олесю. Тимур оглаживает страницы и добавляет пафосным тоном: – Ведь это наше великое наследие. Мы обязаны его сохранить и передать знание следующим поколениям. Классика облагораживает душу!
Серый кивает, изо всех сил стараясь сохранить серьезный вид. Мама и Верочка переглядываются с хитрыми улыбками, но молчат и кивают.
Музыка играет долго. Несколько раз Тимур сбивается, начинает заново, но все равно у него получается очень красиво. Верочка мечтательно улыбается, и она такая красивая и домашняя с шитьем в руках, что у Серого не получается не смотреть на нее. Но Верочке не до семнадцатилетнего мальчишки – она улыбается мужу, и от их переглядываний Серому становится грустно.
– Всё, концерт окончен! – командует Михась в какой-то момент. – Цветы закрылись, пчелы уснули. Можно переносить улья!
Смычок с недовольным взвизгом соскальзывает со струн.
– Чур, без меня! – быстро говорит Тимур и тычет пальцем в сторону Серого. – Пусть он идет!
Михась хмурится.
– Вообще-то я всех мужиков зову. И тебя тоже. Или ты хочешь, чтобы Олесю закусали? У нее аллергия, ты помнишь?
– Я занят! У меня Чайковский, – безапелляционно заявляет Тимур и, надменно вздернув нос, вновь отворачивается к нотам.
– Да, он занят! – вскидывается Олеся, на секунду отрываясь от своих брюк.
– Пусть остается! – поддакивает мама.
Михася их единодушие не устраивает. Причем до такой степени, что лицо краснеет от гнева, а изо рта выливается поток отборной брани. Почему вдруг безобидное нежелание вызывает такую бурную реакцию, Серый не понимает, но то, что Михась готов расколотить что-нибудь, видно невооруженным взглядом. А Тимур не собирается уступать и смотрит со своей фирменной наглой ухмылкой, чем подливает масла в огонь.
– Пусть играет, правда, – быстро говорит Серый. – Под музыку интереснее же таскать. И дамам нравится.
– Нравится, нравится. Пусть останется, – кивает Верочка и, сложив губки бантиком, жалобно смотрит на мужа. Тот захлопывает рот и тяжело дышит. Видимо, отказать беременной жене ему не позволяет совесть. Но сдерживать ярость Михасю нелегко – его руки сжимаются в кулаки, а глаза белеют.
Серому даже хочется отступить на пару шагов. Михась выглядит так, словно мечтает разорвать Тимура.
– Миша, отставить! – вмешивается Прапор и чуть ли не выталкивает его в коридор. – Давай, успокаивайся. Пусть Тимка играет. Что, мы без него не справимся? Мы не безрукие инвалиды и не старики! А Верочка порадуется, ей полезно классику слушать. Говорят, от классики рождаются умные дети. Ты же не откажешь жене, в самом деле?
– Нет, – бормочет Михась и глубоко дышит, беря себя в руки. – Верочке – ни в чем не откажу.
– Вот и хорошо, – удовлетворенно заключает Прапор и машет Серому рукой. – А ты быстро за нами!
– Тимур, сыграешь вальс? – спрашивает мама.
– Не вопрос!
Довольный Тимур переворачивает страницу, и под смутно знакомую мелодию Серый с Прапором и Михасем идут таскать улья на другой конец улицы, в заросший сад того самого дома, который разделен границей пополам. Этот дом не подходит для жизни, но зато у него сохранилась бытовка, у забора растут роскошные кусты акации, а весь огород порос полевыми цветами. И все это великолепие находится достаточно далеко от их дома. Пчелы не будут залетать к ним во двор, а значит, не покусают Олесю.
Ящики тяжелые, переносить их нужно плавно и осторожно, чтобы не открывались отверстия. С Тимуром они бы справились быстрее, но он занят, и времени и сил уходит гораздо больше.
Да еще Михась снова заводится, едва ступает за порог:
– Виолончель у него! Чайковский, видите ли! Лапки, в царя мать! Ну я его…
– Михась, сосредоточься на ульях, – строго говорит Прапор. – Ты сейчас пчел растрясешь.
– Нет, Прапор, ты же видел, как он нос задрал! Будут мне тут всякие малолетки указывать…
– Михась, ты поставишь его на место потом, – отрезает Прапор. – А пока пусть сидит и радует девочек. Девочкам надо радоваться. Да?
– Да, конечно. Девочкам надо радоваться. Их пугать нельзя, – соглашается Михась и замолкает, глубоко вздохнув.
Серый сопит и не спорит, хотя считает, что Тимур заслужил свободный вечер в компании любимого инструмента и Олеси. Олесе явно нравится его музыка. Чем еще завоевать сердце этой королевны, если не Чайковским?
Когда последний улей встает на новое место, Серый, Прапор и Михась садятся на землю и долго дышат. К ним летит дымчатое облако рыжей хмари, останавливается у черной крапивы, густеет, становясь похожим на водную гладь, и бессильно скользит вдоль невидимой стены в сторону деревни. Серый не двигается с места и наблюдает за явлением почти с академическим интересом.
– Все-таки странное это место… – задумчиво говорит Прапор и наклоняется к черной траве. Та в сумерках утрачивает голубоватый отблеск и приобретает неопределенный, серовато-пурпурно-синий цвет. – Может, хмарь отпугивает эта трава?
– Но у ворот-то она не растет, – возражает Михась.
– Может, близнецы ее выкосили, а для хмари достаточно корней? – предполагает Прапор.
Михась срывает один листок, нюхает его и рассматривает стебель.
– На запах и вид – крапива как крапива, только черная…
– Ты ее еще пожуй, – насмешливо предлагает Прапор.
– Ага, счас! – Михась тут же отшатывается и выбрасывает листок. – Чтобы у меня потом копыта выросли? Хотя… – по его губам пробегает нехорошая ухмылка. – Накормлю Тимура и посмотрю, что будет.
– Отрадно видеть вас такими веселыми, – раздается негромкий голос позади.
Серый подскакивает от неожиданности. Прапор отпрыгивает на добрых два шага. Михась же, наоборот, подрывается навстречу звуку, выхватывая нож. Но это всего лишь Зет. По своему обыкновению, он подкрался незаметно и неслышно и теперь с пакостной улыбкой любуется их испугом. На нож – ноль внимания.
– Здравствуйте, Зет Геркевич, – остывая, буркает Михась и прячет оружие обратно в карман своих военных штанов.
– Вы так больше не подкрадывайтесь, а то мы и метнуть можем, – выдыхает Прапор.
– И даже попасть, – добавляет Михась.
– О, если вы в меня попадете, мой брат пожмет вам руку, – безмятежно говорит Зет.
– Юфим Ксеньевич? – изумляется Серый.
– Нет, у нас есть и другие братья, – отмахивается Зет. – Сергей Алексеевич, ваша просьба исполнена, я жду благодарности.
Серый растерянно хлопает глазами.
– Э-э… Спасибо?
Зет цокает языком.
– Какая досада, этого недостаточно!
– Чего? – возмущается Михась, и его рука вновь ползет к ножу. – Недостаточно? А чего будет достаточно?
– Кстати, как вы прислали пчел? – спохватывается Прапор.
Но Зет смотрит только на Серого и снисходительно ждет.
– Я не знаю, как вас благодарить, – признается Серый, стараясь не показывать, как ему неуютно от неподвижного опасного взгляда. У него вновь звенит в ушах и ведет голову, а мир становится ярче и красивее. Судя по тому, как Михась застывает, забыв про нож, а Прапор старательно отворачивается от Зета и трет уши, не у него одного. – Может, вам нужна какая-то помощь? Я готов, честно.
– Хорошо, – почти напевает Зет: – Тогда сейчас вы пойдете со мной, Сергей Алексеевич. Не волнуйтесь, работа не займет много времени. Мое гостеприимство не выдержит дольше суток. Прошу за мной, Сергей Алексеевич, – и небрежно бросает для Михася и Прапора: – Вам же до свидания.
Он спокойно, не оглядываясь, идет в сумеречную рощу, абсолютно уверенный в том, что Серый пойдет за ним, а Прапор и Михась не остановят. Серый идет, чувствуя себя как та сказочная девочка, которая бегала за кроликом. Кажется, ее звали Алиса?
Под ногами шуршит трава, хрустят ветки. Ноги не заплетаются лишь потому, что тело ощущается очень легким и эфемерным. От ароматного лесного воздуха, от стрекотания кузнечиков и сумеречной прохлады Серый сам себе кажется воздушным шариком. Лишь Зет, твердый, несгибаемый и сказочный, удерживает его от полета в небо.
Они огибают пруд, в котором сияет Млечный Путь. Серый смотрит на небо и пьяно хихикает.
– Это кажущееся отражение кажущейся луны…
– Что? – оборачивается Зет. Он улыбается.
– Отражение… – Серый тыкает пальцем в воду. – И небо. Они не совпадают.
Зет смотрит и, хмыкнув, идет дальше.
– Отчего же они должны?
– Ну… Так было всегда? – неуверенно говорит Серый.
Всегда… Это слишком далеко и непонятно. Он пытается вспомнить, откуда знает о законе отражений, но в голове стоят тьма и туман, словно до Зета и Юфима ничего не существовало.
– Так было до сошествия хмари. Сейчас же все смешалось, и мы вновь начинаем с самого начала, – следует ответ.
Серый ничего не понимает, но ему и не надо. Волшебная роща расступается, и они вспархивают на крыльцо усадьбы. Дверь перед ними открывается сама собой, на потолке вспыхивает тусклый желтый свет. Хрустальная люстра окунает холл в игру странных бликов и теней. Серый делает несколько шагов по шахматному полу и замирает. Усадьба все та же, но он не помнит ни широкой лестницы на второй этаж, ни этой черно-белой плитки на полу, ни вот этого лазурного цвета стен.
Юфим встречает их на самом верху лестницы, держась за перила. Он в шелковой пижаме и небрежно распахнутом восточном халате. Лицо, все еще нездорово бледное, при появлении Зета освещает слабая улыбка.
– Вернулся…
Зет поднимает взгляд и кивает:
– Вернулся.
Юфим отпускает перила, делает шаг навстречу и, досадливо поморщившись, опускается на ступеньки.
– Юфим Ксеньевич, вы же еще слабы! Зачем встали? – Зет тут же забывает о Сером и, взлетев по лестнице, поднимает близнеца под локти.
Тот закидывает руки ему за шею, тычется носом в плечо, как щенок, и затихает со счастливым вздохом:
– Без вас время тянулось с бесконечностью тартаровых мук, Зет Геркевич.
Зет поддерживает его за пояс и гладит по светлым волосам. Сцена невероятно смущающая, почти интимная. Чувствуя, как загораются щеки, Серый отводит взгляд. В грудь колет тоска по Вадику. Они тоже были близки, но никогда не обнимались вот так открыто, как эти близнецы. А теперь при взгляде на них кажется, что он чего-то не додал, не договорил… Воспоминание о брате даже на мгновение вышибает из ощущения невесомости, но оно опять возвращается, стоит только Зету кивнуть Серому через плечо и повести Юфима в глубину второго этажа.
Серый идет за ними сквозь длинные, почти бесконечные лабиринты коридоров. В одурманенном разуме бьется лишь одна мысль: «Это из-за непослушных ног или дом на самом деле внутри больше, чем снаружи?»
Наконец, на очередном повороте близнецы толкают резную дверь и заходят внутрь комнаты. Нет, это не комната – хозяйские покои. Иначе назвать эту сдержанную дворянскую роскошь просто нельзя.
С помощью брата Юфим опускается на широкую постель, откидывается на пуховые подушки и только сейчас обращает внимание на Серого, который топчется у порога, не зная, куда себя деть.
– Сергей Алексеевич? Что вы здесь делаете?
– Я исполнил его просьбу. Он просил не для себя, – вместо Серого отвечает Зет, присев на край постели. – Теперь он должен нас отблагодарить.
– Вот как, – Юфим мягко улыбается и, наклонив голову набок, протягивает Серому руку. – Тогда идите ко мне.
У хозяев очень добрые улыбки и открытые одинаковые лица. Дурное предчувствие взвывает внутри пожарной сиреной. Серому хочется убежать из усадьбы, не спрашивая ни о чем, но непослушное легкое тело идет по начищенному паркету и протягивает руку навстречу. Мягкие ледяные, словно высеченные из мрамора пальцы Юфима переплетаются с его – и Серого прошибает бесконечный, почти хтонический ужас. Ему хочется вырвать руку и удрать, но загадочное колдовство сильнее. Серый даже улыбается.
– Теплый… – шепчет Юфим и тянет к себе.
Серый послушно присаживается на кровать и понимает, что все это время он не мог рассмотреть лиц близнецов: ни формы носа, ни губ, ни линию бровей – ни единой черты, даже цвета глаз! А теперь с глаз словно упали шоры. Красота близнецов яркая, словно бы нерусская, навевающая мысли о гигантских храмовых колоннах, ласковом море и белых хитонах. Глаза Юфима вспыхивают электрическими огнями, в лицо бьет запах озона и сырости.
Серый сжимается, зажмуривается…
В следующее мгновение его обнимают теплое одеяло и яркий день. В приоткрытое окно летит птичий щебет, а солнечный свет играет в полупрозрачном тюле. Серый приподнимается, понимает, что лежит в комнате гостевого крыла. После секундного ступора он заворачивается в халат и бредет в уборную.
У него нигде ничего не болит, на коже нет никаких следов. В памяти пусто до звона. Состояние очень странное, словно из него вытащили все кости, заменив их стеклом. Серый осматривает руки, живот, прислушивается к телу, опасаясь худшего. Но никаких признаков того, что близнецы использовали его самым древним и позорным способом, нет. Серый просто чувствует себя хрупким и тонким до такой степени, что страшно шевелиться. Он кое-как добирается до раковины, пускает воду, долго-долго умывается, пытаясь убрать одурь, но ничего не получается. В конце концов Серый бросает попытки, поднимает взгляд на зеркало и цепенеет.
Это кто угодно, но не он, не тот мальчишка, которого во дворе назвали Серым. Этот совсем не серый. Из затейливой рамы на него смотрят огромные, не по-человечески серебряные глаза в обрамлении белых и черных прядей. Родного пепельно-русого почти нет.
Следует, наверное, закричать, найти близнецов и потребовать ответа. Но сознание больше занимает другой вопрос: как показаться маме в таком виде?
Серый прикусывает губу до крови, когда серебряные глаза – у него никогда не было таких глаз! Не бывает у человека таких радужек! – наполняются слезами. Слезы нормальные: прозрачные и соленые.
В отчаянной надежде, что это сон, Серый хватает с полочки безопасную бритву и режет пальцы. Боль все та же. Кровь по-прежнему есть и красная. Это успокаивает. Что бы ни сделали эти существа, которые выдают себя за близнецов, Серый все еще человек. Почему-то он уверен, что кровь, слезы и боль принадлежат только людям.
Серый приводит себя в порядок, выходит. В комнате на стуле его встречает вычищенная и выглаженная одежда, хотя еще пять минут назад там не было ничего. Серый перебарывает порыв крикнуть «Кто здесь?» и переодевается, чувствуя себя купцом из сказки об аленьком цветочке.
Путь в столовую лежит через знакомую портретную галерею. В прошлый раз Серый не успел посмотреть картины, но, когда встречу с близнецами хочется оттянуть как можно дальше, самое время для любования.
Серый сворачивает в галерею и останавливается перед первым портретом. Это пара: мужчина и женщина в рябиновом саду. Их белые свадебные наряды красиво смотрятся на фоне красных ягод. Пышная юбка женщины прикрывает круглый живот. Серый подходит ближе и узнает одежды Верочки и Михася. Только на настоящих костюмах была вышивка из коричневых и красных узоров.
Рядом с парой – изображение девушки в голубом платье. Платье очень похоже на то, которое досталось Олесе. Здесь оно без вышивки, а жасмин лишь в венке и букете, который лежит на коленях. На следующей картине пастух с дудочкой, который выгуливает пару овец. Она выбивается из общего ряда. Ее рама почему-то пыльная и не такая броская, как у других. И молодожены, и девушка, и другие портреты – еще есть загорелый кузнец с мечом и мечтательный летописец с книгой – смотрят прямо на зрителя. Только пастух сидит вполоборота и смотрит на овец. Серый пару секунд любуется им и идет к выходу.
Вот и женщина с плющом, которая привлекла Серого в прошлый раз. Или же это не та картина? Серый бегло оглядывается, но другой такой женщины в кремовом платье, похожем на платье мамы, больше нет. Он не удерживается и протягивает руку, касаясь полотна. Это до чертиков странно, но память настойчиво подсказывает, что здесь не хватает ребенка.
– Доброе утро, Сергей Алексеевич. Заблудились? – раздается голос за спиной, и Серый в испуге оборачивается, отдернув пальцы.
Юфим стоит у входа в галерею, аккуратный и ослепительный. По привычке – спиной к солнцу, отчего лицо прячется в тени длинной челки и становится вновь неразличимым. Каждый его разворот, каждое движение сочатся легкостью и силой, словно это не он едва шевелился еще сутки назад.
– М-м… – Серый не знает, как себя вести, и поэтому отвечает взаимной вежливостью. – Доброе утро, Юфим Ксеньевич. Я не заблудился. Просто стало любопытно… Это же не запрещено, нет?
Он бросает на хозяина быстрый настороженный взгляд. Тот улыбается.
– Нет, конечно, любоваться портретами не запрещено. Собственно, для гостей мы их и повесили, чтобы они приобщались к высокому искусству. Увы, пока полюбопытствовали только вы.
Юфим ведет себя спокойно и приветливо. Серый немного смелеет.
– Я заметил, что платья…
Юфим расцветает от удовольствия и подскакивает, хватает за руки. Кожа у него вновь теплая и живая.
– О, вы заметили? Что вы заметили? Не томите, расскажите же!
– Ну… – Серый даже слегка шокирован таким напором. – Вы подарили такие же наряды… Только с вышивкой.
– И-и? – с предвкушением тянет Юфим.
– И… И я помню, что на картине с плющом в прошлый раз был ребенок, а сейчас его нет, – говорит Серый.
Юфим разочарованно отпускает его и отступает.
– И только?
– А вам мало? – удивляется Серый.
У него мелькает мысль спросить про пыль на картине с пастухом, но Юфим тяжело вздыхает, смотрит на него, словно тот ляпнул глупость, и меняет тему:
– Пойдемте, Сергей Алексеевич. Завтрак стынет, а вам нужно набраться сил. Вы основательно выложились. По правде сказать, мы не ожидали, что вы проснетесь так рано.
Он разворачивается и идет в столовую. Серый послушно бредет следом, сгорая от любопытства.
– А что я делал, если не секрет?
– Не секрет, – легко отвечает Юфим.
На мгновение у Серого даже сбивается сердце – неужели ему расскажут?!
– Вы нас отблагодарили за пчел, и это была замечательная благодарность, – сверкает улыбкой Юфим.
Из его улыбки отчетливо выглядывает ехидца, точно такая же, как у Зета. Серый ловит в застекленной дверце шкафа отражение своих черно-белых прядей и понимает – над ним тонко издеваются. Не зло, скорее так шутит хозяин над своим псом, чтобы полюбоваться на забавную морду. Но желание продолжать разговор пропадает, и дальше они идут молча.
В столовой сидит Зет. На столе уже расставлен завтрак: молочная каша, сыр, оладьи, политые вареньем, чай. Серого и Юфима Зет замечает не сразу – сдвинув приборы в сторону, он увлеченно читает. Книга такая толстая, что при желании ею можно убить.
– Зет Геркевич, я же просил вас не читать во время еды, – раздосадованно говорит Юфим и садится рядом. – Это вредно для пищеварения!
Зет забавно, совсем по-человечески вздрагивает и торопливо захлопывает книгу. На обложке мелькают крупные золоченые буквы «Поэмы Гесиода. Теогония. Труды и дни. Щит Геракла».
– Юфим Ксеньевич, я глянул всего лишь одним глазком! Право слово, не смотрите на меня так осуждающе!.. – уверяет он, откладывая том куда-то в сторону. Рядом нет ни тумбочки, ни отдельного столика. Куда исчезает книга – непонятно. – О, доброго утра, Сергей Алексеевич, как ваше самочувствие?
Серый от этого вопроса моментально сникает, плюхается на свое место и молча берет ложку. Надо бы злиться, но отчего-то не получается даже удивиться.
Близнецы переглядываются.
– Видимо, это многозначительное молчание стоит расценивать как обиду на ваши незначительные изменения? – спокойно уточняет Зет.
– Сергей Алексеевич, право слово, это такие мелочи! – восклицает Юфим.
– Мелочи?! – все-таки вскипает Серый. – Волосы я еще как-то смогу объяснить, но глаза? С глазами-то что делать?!
– А что не так с глазами? – по-детски наивно изумляются близнецы.
– Они другого цвета! – рявкает Серый. – Что вы со мной сделали? Зачем это?
– Сергей Алексеевич, ну что вы так нервничаете? – миролюбиво говорит Юфим. – Скушайте оладушку и успокойтесь.
– Я не могу успокоиться! Как я в таком виде к маме приду? Что скажу?
– А разве у нее есть причина для вопросов? – безмятежно спрашивает Зет.
– Хватит издеваться! Что вы со мной сделали?!
– Что вы, никаких издевок! Сергей Алексеевич, вы переутомились, долго спали, вам просто что-то причудилось спросонок, – очень серьезно отвечает Юфим и вытаскивает из кармана небольшое прямоугольное зеркальце. – Вот, посмотрите, пожалуйста.
Серый недоверчиво смотрит на себя, моргает, вертит головой, но в зеркале отражаются его родные синевато-серые глаза с самой заурядной челкой. От всех изменений осталась лишь другая стрижка, короткая на затылке, с удлиненными прядями на лбу.
– Я же видел… – бормочет Серый, поднимая потрясенный взгляд.
У хозяев одинаковые, очень красивые нездешние лица, он уверен в этом. Да, можно увидеть одинаковые губы, носы, подбородки… Но воедино ничего не складывается, как он ни всматривается.
– Вы просто не проснулись. Кушайте, пожалуйста, а не то остынет, – хором отвечают Зет и Юфим и улыбаются так доброжелательно, что у Серого пропадает всякое желание задавать еще какие-то вопросы и спорить.
Разве с хозяевами вообще можно спорить?
Руки сами, словно в дурном сне, тянутся к ложке, рот закрывается, и Серый молча приступает к каше.

Глава 7

Серый выходит из рощи прямо к кладбищу и тут же попадает в теплые объятья мамы. Она беспокойно гладит его по голове, осматривает, ощупывает – и страх в ее глазах угасает, превращается в тлеющие угли.
– С тобой все хорошо? Они ничего не сделали? – на всякий случай уточняет она. – Почему так долго?
Серый все еще чувствует себя стеклянной фигуркой, которую завернули в мышцы и кожу. Но он не признается маме в этом даже под угрозой расстрела. Ей без того хватит беспокойства… Стоп. Он ушел в поместье к двум подозрительным типам, ушел на ночь, исчез почти на сутки. А мама не пошла проверять, что там делают с ее сыном?
– М-м… – неопределенно тянет Серый и недоверчиво смотрит на маму.
– Ты постригся? – она ерошит короткие волосы на затылке и въедливо уточняет: – Так что ты там делал столько времени?
Со стороны усадьбы раздаются плавные звуки вальса. Хрустальные короткие переливы рояля текут, словно ручей по камням. Через мгновение к ним присоединяется тягучее пение терменвокса.
Серый страстно хочет сказать правду, но… Но зеленые, не тронутые хмарью деревья шелестят над головой, а внизу его дожидаются теплый дом, вкусная еда и безопасность. А если мама узнает, что с ним что-то сделали, то это все придется бросить и вновь попасть в бесконечную гонку с хмарью. А Серый так устал ходить с постоянной оглядкой… И ему на самом деле могло просто показаться…
– Струны в рояле помогал менять, – брякает Серый наобум. – Жутко сложная работа. Еле-еле втроем справились.
– Что, целые сутки работали? – хмурится мама.
Серый кивает.
– Так струн много! Рояль же!
– Понятно. Почему ночевать не пришел? Я волновалась!
– Ну… это… – Серый мнется, отводит взгляд. Ему решительно нечего сказать в свое оправдание.
Мама придумывает объяснение сама:
– Отметили окончание работы, да? Пили? Курили? Не отводи взгляд, я вижу, когда ты врешь!
Серому и не хочется врать, но признаться в потере памяти язык не поворачивается. Поэтому он молчит и виновато смотрит в землю. Мама убеждается в своей догадке и развивает тему:
– Что пили? Водку? Виски?
– Мам, ну какая водка? Какой виски? – слабо возмущается Серый. – Хозяева такое не пьют!
– Понятно. Вина наклюкались, – заключает мама и дергает его за ухо. – Вкусно хоть было?
Серый обиженно трет ухо, сопит и бормочет:
– У них все вкусное…
Мама дергает его за ухо еще раз и отпускает, окончательно успокоившись.
– Ладно, горе ты мое, пошли домой.
Серый озадаченно моргает.
– Это все?
– А что еще я должна сказать?
– Ну… Сказать, почему ты не пошла проверять меня? – растерянно спрашивает Серый.
На лицо мамы наползает сложное выражение.
– Я хотела. И пошла, – говорит она и задумчиво смотрит куда-то в деревья. – И дошла. Хозяева сказали, что ты устал и спишь. Я поняла, что все хорошо, и вернулась.
Серый не верит своим ушам.
– Ты вот так просто развернулась и пошла назад?!
– Да? – неуверенно, как-то вопросительно отвечает мама. Ее взгляд останавливается на Глаше, которая бредет к кладбищенским воротам, и неуверенность соскальзывает, словно шелуха. Даже голос меняется, становится оживленным и веселым. – Ой, ты знаешь, у меня для тебя хорошая новость! Траву косить уже не надо – мы прошлись по домам и нашли кучу корма!
Серый, испуганный ее поведением почти до икоты, только и может, что кивнуть.
Глаша спокойно бродит почти у самой кладбищенской ограды, и мама, спохватившись отводит ее подальше. Пока она привязывает повод к другому дереву, Серый ждет, глядя на могилы. Надгробия спокойно стоят на своих местах, цветы и венки чуть шевелят листьями на ветру. Царит воистину мертвая тишина. Ни одного ворона, там вообще не слышно ни единой птицы – только шелест ветра в ветвях да со стороны леса доносится пение кукушки. Серому очень хочется спросить, сколько ему осталось, но узнать ответ по-настоящему страшно. Здесь все какое-то полусказочное, зыбкое: и хозяева с их парадоксально неразличимыми и одинаковыми лицами, и даже зачарованная мама. Серый теперь тоже почти такой – это чувствуется всеми жилами. Поэтому сейчас даже кукушка может открыть правду.
– Пойдем домой, – говорит мама.
– Пойдем, – соглашается он, сглотнув горький комок.
Дома его встречают вопросами. Михасю и Прапору хочется узнать подробности об устройстве усадьбы, Верочке и Олесе больше интересны хозяева. Серого усаживают за общий стол и буквально всовывают ему в руки чашку с чаем, несмотря на все заверения о сытости. И спрашивают, спрашивают, спрашивают… И никому не интересно, что же он делал в этой усадьбе.
Серый почти не понимает, что отвечает. Но в конце концов все отстают от него, довольные, словно сытые клещи. Молчит только Тимур, да Михась с Прапором как-то подозрительно сверкают глазами. Когда Серого под предлогом починки пола заманивают в баню и усаживают на скамейку, а Прапор приоткрывает дверь и ставит Тимура следить за домом, приходит понимание – основной допрос только начинается.
– А теперь давай без этой успокаивающей лабуды, – говорит Прапор, складывая руки на груди. – Вы куда-то ездили? За запасами? Вещами?
Серый укоризненно косится на Тимура.
– Я же просил!
Тот разводит руками, ничуть не раскаиваясь.
– Ты ушел с хозяином в усадьбу. Пришлось показать виолончель. Вдруг бы ты не вернулся?
– И вы поверили? – риторически спрашивает Серый и тяжело вздыхает.
Прапор мрачно буравит его взглядом. Лысина блестит в полумраке, придавая ему сходство с памятником Ленина. Он вообще весь такой строгий и страшный, что врать язык не поворачивается.
– Как тут не поверить, когда Марина умчалась к близнецам с горящими глазами, а вернулась с блаженной улыбкой и спокойно легла спать? – Прапор хмуро смотрит в мутное окошко. – Выкладывай, что делал?
– Я не помню, – отвечает Серый и мнется. – Ну, то есть…
Он вздыхает и рассказывает про странное состояние до и после усадьбы, про неразличимые лица, про электрические огни в глазах больного Юфима. Только про то, что его провожали в спальню, молчит. Сказать такое у Серого язык не поворачивается.
Прапор, Михась и Тимур и без того каменеют и переглядываются.
– Значит, они что-то с тобой сделали, – заключает Прапор.
– А может, они вампиры? – предполагает Тимур и, оказавшись под перекрестьем осуждающих взглядов, продолжает: – Нет, а что? У них же почти полный набор признаков! Сами посудите: повадки аристократов, ледяная кожа, нечеловеческий слух и сила, неслышные движения, гипноз этот странный… И вот, если смотреть по событиям… – он азартно взмахивает руками так, что чуть не попадает Серому по носу. – Юфим пришел с кладбища чуть живой, потом Зет забрал Серого на сутки для «благодарности», в усадьбе у тебя отшибло память, затем ты встал со странным самочувствием, а Юфим снова ожил. Кормили тебя чем?
Серый настолько шалеет от такого предположения, что послушно вспоминает:
– Оладьи с перетертой малиной. Молочная каша из пшена и овсянки с орехами и черносливом. А, еще яблочный сок.
– Ну вот! Это все восстанавливает кровь! – торжествующе заключает Тимур. – Точно! Они забрали тебя и насосались крови!
Серый прыскает нервным смехом, Тимур тоже хохочет.
– Ты… это… ерунду не городи, – хмуро советует Прапор.
– Нет, а чего сразу? – вдруг подхватывает Михась. – Рыжая хмарь есть. Почему не быть кровососам?
Тимур от неожиданности даже икает и выпучивает глаза. Смех стихает.
– Между прочим, в моей предыдущей группе ходила версия, что хмарь – это небесное воинство, которое призвано для уничтожения человечества, – замечает Серый, хотя версия про вампиров его веселит.
– Во! – соглашается Михась. – А вампиры – слуги дьявола, они под его защитой!
– Так, давайте без этого религиозного бреда! – не выдерживает Прапор.
– Да чего бред? Ну чего бред?! – Михась возбужденно раздувает ноздри, облизывает губы и продолжает: – Легенды о вампирах были у всех народов, а дыма без огня не бывает. Они еще и суперскоростью обладали. Вот и объяснение, откуда они взяли твою виолончель, Тимка! Они увидели ее образ у тебя в голове и сгоняли в соседнюю область!
Тимур снова хихикает:
– Да я же так брякнул, чисто поржать…
– Ладно, излагаю по-научному. Как хмарь действует на человеческий организм, мы не знаем. Может, близнецы из-за нее мутировали? – не обращая на него внимания, продолжает Михась.
– И мутировали в вампиров? – саркастично спрашивает Прапор.
– А вдруг? – не сдается Михась. – Вампиры же на самом деле были – это больные люди с недостатком железа в крови. Тем более мы не знаем, что тут отпугивает хмарь. Может, близнецы изначально чем-нибудь болели и мутировали из-за этой… ну… сочетания хмари и этой предположительно руды, которая хмарь отпугивает? Или черной крапивы? Вдруг у нее в пыльце содержится патоген?
Михась говорит очень убедительно. Смех у Тимура стихает, глаза округляются. Серый задумчиво тянется к шее, вспоминая, что толком ее не посмотрел. Даже Прапор проникается.
– Ну… Если с такой стороны смотреть, то логично получается… – тянет он.
– Кресты и чеснок их не отгоняют, – вспоминает Тимур. – По кладбищу они расхаживают уверенно. И чеснок с салом уплетают за обе щеки.
– Ну, значит, чеснок и кресты – просто суеверия, – разводит Михась руками. – Зато мы видим хозяев в основном вечерами. На закате или в сумерках. В яркий день их увидели только Тимур с Серым – и Юфиму что? Было плохо!
– Ладно, предположим, они вампиры, – сдается Прапор. – Хмарь есть, может, есть и вампиры. Что ты предлагаешь?
– Как что? – возмущается Михась. – Они же, нелюди, нас для прокорма завели! Надо по рецепту предков их осиновым колом забить! – Он снова облизывается. – Мы не еда! Их надо уничтожить, пока они нас не съели!
На секунду в предбаннике воцаряется ошеломленная тишина.
– Ты дебил?! – орет Тимур.
– Миш, ты перегибаешь палку, – укоризненно поддакивает ему Прапор. – Они нас приютили, накормили, напоили, силой не удерживали, коровой поделились, за виолончелью сгоняли по первой просьбе, даже пчел добыли – а ты их колом собираешься. Совесть-то надо иметь!
– Да, – подхватывает Тимур. – Больных людей! Ну, выпили они немножко из Серого, так потом дали отлежаться, накормили специальной едой… Я бы тоже поделился, мне не жалко! Серый, тебе жалко побыть донором?
– Э-э… Нет, не жалко, – вяло бормочет Серый, отводя взгляд. – Ощущения странные, но если им правда надо… И кажется, все проходит…
Михась выпучивает свои круглые глаза и замолкает, став похожим на карпа. Не такого отклика на свое предложение он ждал. Явно не такого. Но Прапор, Тимур и сама вампирская жертва в лице Серого ничего против близнецов не имеют. И их больше.
– А если мы и сами того? Мутируем? – предполагает Михась.
– Вот когда мутируем, тогда и подумаем, – невозмутимо отбивает Прапор. – А близнецов не трогать. Вампиры, оборотни… У меня в соседях бывали люди и похуже! Ты меня понял, Миша?
– Понял, – неохотно бормочет Михась. – Но, по-моему, ты не прав. С ними надо разобраться.
– Появится причина – разберемся, – уверяет Прапор и вонзает в него тяжелый взгляд. Михась невольно выпрямляется. – Но сейчас причин нет. Забудь о разборках, Миша. Мы все здесь в одной лодке. Не надо раскачивать.
На этом обсуждение заканчивается. Серый возвращается в дом, после обеда поднимается к себе в комнату, падает на кровать и неожиданно для себя самого проваливается в крепкий сон.
Кажется, его пытаются растормошить. Тимур испуганно бьет по щекам, прося встать, но веки слишком тяжелые – не поднимаются. Не помогает даже холодная вода, которую Тимур выливает ему на лицо. Серый мычит, мотает головой, но его никак не оставляют в покое, не дают соскользнуть в сладкое забытье, а между сном и явью слишком мучительно.
– Вот, видите? Я же говорил! – торжествует Михась где-то над ним.
– Что говорил? – уточняет Верочка обеспокоенно.
– Отставить панику! – командует Прапор. – Тимур, перестань его бить. Сколько он так лежит?
– Я тут прикинул, – отвечает Тимур. – Получается, он лег вчера после обеда и проспал всю ночь и еще сегодня не вставал. Как-то очень долго он спит.
– И почему ты промолчал? – уточняет Михась, и его голос очень спокоен.
– А чего я-то сразу?! – нервничает Тимур. – Я как понял – вас позвал!
– Ты не уследил – и облажался, – вкрадчиво говорит Михась, и Серый почти видит, как тот облизывает губы. – Понимаешь, что это значит, Тимка?
– Ага, счас, нашел виноватого! – отбивает Тимур.
– Спокойно всем! Серый живой и дышит, – говорит Прапор. – Олеся, вытри ему лицо… Тимур, ты куда?
– За хозяевами, – доносится до Серого голос друга. – Серый от них такой пришел. Они точно знают, что делать.
– Я с тобой, – говорит Михась. – Прапор, сделай лицо попроще. Я просто прослежу за Тимуркой.
– Позовите Марину, – просит Верочка. – Я не понимаю, почему она еще не здесь? Она же от Серого не отходит!
Даже сквозь сон Серый чувствует напряжение Прапора, когда Михась уходит следом за Тимуром. И это отчего-то пугает. Диалог между Михасем и Тимуром прокручивается вновь и вновь, и Серый вспоминает, что Михасю всегда нужно разобраться, что он постоянно отвешивает Тимуру подзатыльники, что…
Серый напрягается, борется со сном. Ему нужно встать, проснуться, побежать следом. Но тяжелое непослушное тело никак не поддается. Сон разрастается, засасывает в себя, словно темный водоворот. Серый мечется, стонет сквозь зубы, и Верочка гладит его по лбу.
Он тянется, хватается за эту руку – и водоворот отпускает. Из тьмы выступает его комната. Серый видит ее – и напряжение тает. Становится так легко, словно он превратился в мыльный пузырь, радужный и хрупкий. Серый затихает, вытягивается на кровати, ощущение собственного тела куда-то исчезает, а зрение наоборот – проясняется.
Он поворачивается, и видит маму. Она уже стоит в дверях и боится. Нет, она на грани паники. Если бы Серый сейчас открыл глаза и встал, то они сию же секунду ушли бы в хмарь. Это решение светится в ее глазах, в развороте плеч и вокруг тела. Ее ничто не удержит, даже рука Прапора на плече. Серый видит все это так ясно, что удивляется, почему не видел раньше. Но уходить нельзя. Здесь Верочка. Она сидит на его кровати и гладит свой живот, в котором уютно свернулись две девочки, ожидая своего часа.
Он идет к окну, при каждом шаге отрываясь от пола, вскакивает на подоконник и отталкивается туда, в синее вечернее небо. Его останавливает странное голубоватое поле – щит, который не пускает хмарь. Тот расплескался неровной кляксой по холму, величественный и очень прочный. Кончики пальцев чувствуют электрические разряды, и Серый опускается чуть ниже, чтобы не прикасаться. На щит он больше не смотрит – от открывшегося вида захватывает дух.
С высоты птичьего полета – всё как на ладони. Дома с высоты кажутся совсем игрушечными. У самой границы щита, в саду нежилого дома стоят крохотные коробочки ульев. Их собственный стоит выше, почти на холме, у самого края дороги. Его хорошо видно из-за перекопанного огорода. Дорога тянется вверх, изгибается у рощи и заканчивается у большого прямоугольника кладбища. Рядом с ним на лугу пасется Глаша. Она, маленькая и донельзя флегматичная, неторопливо бродит на привязи вокруг дерева, направляясь к пруду, который отделяется от кладбища тонкой полоской кустов. Усадьба хозяев прячется в роще, у пруда, и с огородом и цветочным садом на самом деле занимает совсем немного места. Большей своей частью щит накрывает рощу и кусок леса. Деревья обнимают холм неровным полумесяцем, в центре которого лежит кладбище. А из него в небо летит столп бело-голубого пламени. Пламя бьет в макушку голубоватого купола, а начинается где-то в глубине полуразрушенной часовни. Она стоит за кладбищем, в самом центре холма. Серый следит за искрами, которые пляшут по щиту, и понимает, что часовня – это источник. С высоты хорошо видно ее серые стены и обрушенную башню.
Серый хочет подлететь поближе и рассмотреть, но в другой стороне между деревьев мелькают яркие ветровки, и он спохватывается, спускается и пристраивается рядом.
Михась идет за Тимуром, смотрит ему в спину сосредоточенно, напряженно и как-то… нехорошо. С каким-то предвкушением.
– Ты облажался, Тимур, – говорит он.
– С чего ты взял? – лениво отвечает Тимур, засунув руки в карманы ветровки.
– Ты не проследил за ним! – отрезает Михась. – Мальчик-колокольчик, который ни черта сам не может. Только умеешь, что ржать да Прапору глядеть в рот.
– Михась, я иду не просто так, а к хозяевам по делу, – отвечает Тимур. Ему не нравятся слова Михася. Он ускоряет шаг, но тот не успокаивается.
– Ну да, хозяева, – кривится Михась. – Кланяться в ноги пацанам, чтобы они с барского плеча нам чего-нибудь отсыпали! Тебя не коробит, нет?
– Ты знаешь, нет, – насмешливо отвечает Тимур. – Если ты не заметил, у них есть много всего полезного.
– Они вампиры! Нелюди! С ними нельзя жить! Вон что они с Серым сделали, – нервничает Михась и подходит к Тимуру совсем близко. Серому очень не нравится, как он облизывает губы.
– Ну, это вообще не аргумент, – не соглашается Тимур. Его лицо искажает странная, ломкая ухмылка, он останавливается, поворачивается к Михасю и выдает с презрением: – В чем проблема? А-а! Я понял! Тебя коробит, что два пацана имеют столько всего, да? У них тут и дом, и еда, и рояль стоит, и гипноз. Тебе завидно, что они сидели тут в тепле и безопасности, пока мы круги по городу наворачивали. Гордость взыграла что-то просить, да? С какой стати ты должен им подчиняться, да? Они же младше тебя, такого крутого и сильного. Зачем что-то просить, когда можно просто отобрать? Закона-то больше нет! И да, насчет Серого – я ни в чем не виноват!
Михась срывается, с яростным рыком толкает его к дереву и вцепляется в горло. Тимур охает, ударившись спиной, и инстинктивно хватается за руку. Но на губах играет торжествующая улыбка.
– О, как попал! Да я прям снайпер! – заключает он и нагло хохочет в лицо Михасю.
– Слышь ты, щенок! – выплевывает Михась – и на большее его не хватает. Круглые глаза белеют от бешенства. Он сжимает горло Тимура так, что смуглое лицо краснеет.
– Что? – сипит Тимур. – Убьешь? Ой, сейчас расплачусь!
– Да я таких, как ты!.. – орет Михась и быстрым, почти неуловимым движением гладит себя по бедру, где нашит широкий карман.
Солнечный луч скользит по светлому наточенному лезвию, и оно масляно блестит. Острая кромка прижимается к горлу Тимура. Тимур замолкает, сжимает губы. Улыбка в глазах гаснет. Серый мечется между деревьями и пытается закричать, оттолкнуть Михася, но тот не замечает рук. Он наклоняется над Тимуром и довольно тянет:
– Что, уже не смешно? Что надо сказать большому сильному дяде?
Нож впивается в горло сильнее. Тимур испуганно сглатывает, зажмуривается и хрипло шепчет:
– Извините.
– Ты виноват, потому что… – подсказывает Михась.
Лезвие скользит по тонкой коже, Тимур уже не держится на ногах и сипит, цепляясь за душащую его руку:
– Потому что вы умный и главный, а я дурак и ничего сам не могу.
Михась довольно щурится, медленно вертит окровавленным ножом перед лицом Тимура и, глядя в расширенные глаза, слизывает кровь. Упоение чужим страхом рвется из него, он смакует свое превосходство, словно дорогое вино. От вида крови его ведет, взгляд мутнеет. Он наклоняется к ранке, с шумом втягивает ее запах и ласково тянет:
– Дурачо-ок…
Серый с ужасом понимает, что все это время рядом с ними ходил самый настоящий маньяк.
– Дядь Миш… Я буду послушным, вы только не убивайте, – жалобно блеет Тимур, чуть глотнув воздуха. – Я помню, что это вы меня спасли…
Серый еще никогда не видел такого открытого и беззащитного выражения на его лице.
– Вот и помни, дурачок, и не быкуй, – сыто усмехается Михась и прячет нож, отступает, напоследок покровительственно похлопав Тимура по щеке. – Дыши носом, коротко и быстро, понял? А то раскашляешься.
Тот покорно дышит носом, быстро и коротко, как велено. Михась наблюдает за ним с нескрываемым удовольствием.
– Вот и умница. А теперь пойдем, поговорим с этими пацанчиками. Ты, кажется, говорил, что они могут достать что угодно?..
Михась идет дальше, довольно напевая. Нож в его пальцах непринужденно порхает, бросая блики. Тимур трет горло и хмуро бредет следом. Испуг с него стекает, словно маска с лицедея. Смеха тоже нет. В спину Михася смотрит очень уставший, даже несчастный человек.
Серый понимает, что Михась идет к близнецам вовсе не просить помощи, и несется вперед.
Там солнечно, тепло. Дом утопает в зелени и будто улыбается своими колоннами. На первом этаже все окна распахнуты, в них гуляет ветер и золотятся занавески. Звучит безмятежный вальс.
Серый просачивается внутрь вместе с ветром и застревает полупрозрачных складках тюля. Он хочет открыть рот, чтобы предупредить о Михасе, но ничего не получается. Серый еще несколько секунд безуспешно трепыхается, но ткань держит крепко.
А Юфим самозабвенно играет на рояле и улыбается от удовольствия. Зет сидит в соседнем кресле с книгой Гесиода. Он вроде бы читает, но его взгляд то и дело срывается со строчек и скользит поверх книги, к близнецу.
– Сыграйте со мной, Зет Геркевич, – просит Юфим, встретившись с ним взглядом.
Зет поспешно делает занятой вид, словно его застали за чем-то неприличным.
– Я читаю, Юфим Геркевич. Позже.
– Да-да, – поет Юфим и лукаво щурится. – Пожалуйста.
– Я уже играл с вами, – отбивается Зет.
– Пожалуйста, – повторяет Юфим, и его пальцы замирают над клавишами.
По комнате еще какой-то миг плывет отзвук вальса, наступает тишина – и книга закрывается. Юфим держит руки на рояле и с предвкушением поглядывает на брата. Зет встает, идет к терменвоксу и, пройдя мимо, достает из комода странный прибор с широким плоским колесом. Юфим издает разочарованный стон.
– Граммофон? Зет Геркевич, так же нельзя!
Зет кладет на широкое колесо черную пластинку, опускает на ее край ручку с иглой и щелкает большой кнопкой. Особняк наполняется тихим шорохом и треском, а потом начинается вальс и женский голос поет:
«В тиши опустевшего некогда мира так чуждо звучит голос множества нот, как будто живой кто-то рядом поет, на миг обманёшься – погрезится лира…»
– Можно, Юфим Ксеньевич, – Зет подкрадывается к близнецу со спины и тянет его со стула. – Вы долго играете и уже утомились, просто не понимаете этого. Праздновать обретение людей можно не только за роялем. Давайте потанцуем?
Он подхватывает Юфима под руки, кружит под жутковатую песню. Тот ловко переставляет ноги в танце, звонко смеется и следует за братом.
«…Оркестр ликует в разбитой Элладе торжественным гимном на сломе времен, похожим на странный предутренний сон, Морфеем навеянный, или проклятье…» – летит сладкий женский голос с пластинки.
Юфим и Зет вдвоем скользят по паркету, легкие и грациозные. Темные и светлые пряди волос взлетают, перемешиваются и сменяют друг друга. Близнецы переговариваются, и их голоса перекрывают песню, сливаются так, что невозможно понять, чьи они:
– Следующим будет виолончелист? Он чудесно играет.
– Это не причина, вам же известно.
– Но у него море желаний.
– Полагаете, он сможет попросить правильно?
– Почему нет? Он тоже слышал зов.
– Но разве он способен что-то положить на алтарь жертвы? Быть может, попробуем с той девочкой, Олесей?
– Ах, вы хитрец! Решили, что нам нужна женская рука? Прошу прощения, после супруги мне человеческие женщины – что прокрустово ложе. Давайте подождем детей Веры Петровны.
– Как проводники воли мы не можем ждать. А дети появятся еще нескоро.
– Но мы можем их поторопить. Это же такая редкость в нынешние времена – дети! И близнецы! Они же чистейший лист! Если будем тянуть с ними, можем упустить.
– Не стоит рисковать. Подождем, а пока что займемся Тимуром. О, слышите?
– Слышу. У нас гости.
– Кажется, ваше желание вскоре исполнится, Юфим Ксеньевич.
– На то мы и здесь, Зет Геркевич.
Близнецы смотрят на Серого в упор, хохочут и вальсируют в глубину коридоров. Музыка льется вслед за ними:
«Сменяемы вехи, фатален итог, пришедшие вместе навечно вдвоем. Пришедшие вместе навечно вдвоем, в цикличности вех не конечен итог…» – и за мгновение до требовательного стука замолкает – игла соскакивает с пластинки.
– Здравствуйте, Михаил Денисович и Тимур Ильясович, – хором говорят близнецы. – Проходите, будьте гостями!
– И вам здрасьте, – отвечает Михась и тянет нехорошим предвкушающим голосом: – У нас небольшая проблема…
– Вам достаточно лишь просьбы.
– Просьбы? – усмешка в голосе становится ярче. – Чтобы я о чем-то просил?..
– Я хочу попросить! – перебивает Тимур.
Серый не успевает ни подглядеть, ни дослушать – он просыпается.

Глава 8

Мама обнимает его. Прапор долго расспрашивает о самочувствии. Верочка и Олеся приносят чай с пышками. Серый трет сонные глаза, моргает в их счастливые лица и кутается в одеяло. Ему не зябко, с ним вообще все наконец-то хорошо – просто неуютно от пристального внимания.
– А где Тимур и Михась? – спрашивает он.
– Пошли к хозяевам, – отвечает Олеся.
Серый замирает и опускает надкушенную пышку обратно на блюдо, понимая, что ему привиделся вовсе не сон. В груди скручивается плохое предчувствие. Пальцы начинают дрожать. Вопросы мечутся в голове испуганными бабочками. Что с ним было? Кто такие эти близнецы? Что они сделали с Серым? Может, это всего лишь очень яркий необычный сон? Михась ведь не на самом деле угрожал Тимуру?
Серый смотрит на Прапора, чувствуя себя беспомощным до отвращения. Рот открывается, но первые же звуки застревают в горле. Рядом сидит мама, суетится Олеся, и Верочка настороженно смотрит, сложив руки на животе. Серый не может ничего сказать Прапору, когда они слышат каждое его слово. Здравый рассудок шепчет, что как раз они и должны всё знать. Ведь из-за незнания может пострадать каждая из них! Особенно Верочка, ведь Михась ее муж…
Но Серый молчит, понимая, что рассказ будет звучать очень странно, словно бред сумасшедшего. Михась, разумеется, ничего не подтвердит, Тимур, запуганный им, тоже повертит пальцем у виска. А близнецы… Близнецы с их непонятными целями и силами несопоставимо страшнее. Неизвестно, есть ли еще Михась!
Серый вздыхает, с тоской косится в окно и решает, что если разговаривать с кем-то, то только с Тимуром. Ведь только он сможет сказать, был это на самом деле сон или нет. Он не соврет – не имеет такой привычки, если же попытается – Серый поймет, а там… Если его видения – правда, они вдвоем уже что-нибудь придумают и насчет близнецов…
Почему он думает, что распознает вранье, Серый не понимает, но почему-то уверен в этом.
Внизу хлопает дверь, лестница чуть скрипит под весом нескольких человек. Прапор оборачивается и спрашивает:
– Ну что?
– Проснулся? – радуется Тимур и вытаскивает из кармана какую-то ампулу. – А они сказали, что если не проснется или сразу уснет и поднимется жар, то надо эту дрянь вколоть.
– Зачем? – уточняет мама испуганно.
– Эта фигня лечит летаргический энцефалит! – бодро заявляет Тимур. – Который клещами передается!
– Энцефалит?! – ахает мама.
– Ну! Серый, у тебя температура есть?
– Э-э… Нет?
Серый с подозрением рассматривает его сияющую физиономию. Друг нормальный и очень довольный. Даже слишком. За его спиной маячит Михась, молчаливый и непроницаемый – по лицу ничего не прочитать. Серый сразу же решает, что Тимур или прикидывается, или что-то выпросил у близнецов такое…
– Несите градусник, – командует Прапор. – Раздевайся. Надо посмотреть, есть ли клещ.
Серый заторможенно моргает, медленно снимает футболку, и мама, потеряв терпение, сдергивает ее с головы. Футболка застревает на носу, больно проезжает по ушам. Серый ойкает, хватается за лицо. Челка падает на глаза.
Мама теребит, не дает прийти в себя, осматривает грудь и спину, перебирает волосы. Он послушно поворачивается, хотя прекрасно знает, что никакого энцефалита у него нет.
– Вставай, Сережа!
Краем глаза Серый замечает, что Олеся и Верочка выходят. Прапор вместе с мамой осматривают его, но клеща не находят. На всякий случай измеряют температуру. Градусник показывает отметку в тридцать семь и восемь. Наплевав на то, что клеща нет, Тимур тут же несется за шприцом, и Прапор ловко делает укол. Мама садится на кровать рядом с Серым, накрывает его одеялом, ерошит челку. Пальцы у нее дрожат.
– Господи, ну почему у нас нет врачей? Точно нужен только один укол? – уточняет она, и Прапор, наконец, перехватывает ее руку.
– Всё, Марин, успокойся. Пошли вниз, чаю попьем, А Сергей пусть в себя приходит. Тимур, ты вопрос не слышал? Один укол надо?
– Хозяева сказали, что один, – отвечает Тимур. – Серый, ты как?
– Я в норме, – кивает Серый, задумчиво наблюдая за тем, как у мамы загораются щеки, а рука тянется потереть то место, которого касался Прапор. – Правда, все нормально. Даже спать больше не хочется. Только жарко.
Он честен. Спать на самом деле больше не хочется. После укола странное чувство хрупкости в костях тоже исчезает. Все последние воспоминания о близнецах снова яркие, смазанные, наполненные необъяснимым счастьем, а вот прочие – до ужаса четкие и настоящие, в том числе из видения. Убедить себя в том, что это просто сон, не дает тонкий кровавый росчерк под подбородком у Тимура.
– Тимур, а где ты порезался?
Друг проводит ладонью по шее, смотрит так, словно только что увидел, и врет:
– На ветку напоролся. Михась, а ты чего не сказал, что до крови?
Серый прищуривается. В вопросе ему явственно слышится претензия.
– Не смертельно же – вот и промолчал, – усмехается Михась.
Тимур доволен, спокоен, как будто бы даже сыт. Серый видит это и в шоке сползает на подушку, не веря. Та реальность, в которой приятель спокойно дает себя душить, кажется излишне многоугольной. В круглую голову Серого она категорически не помещается – и без того слишком тесно от вопросов.
Он мается до следующего утра. Остаться с Тимуром вдвоем никак не получается – мама, вспомнив о нем, забегает в комнату чуть ли не каждые десять минут. Серый подозревает, что она проверяет его даже ночью, когда они оба уснули.
Поэтому первое, что делает Серый, встав с кровати на следующий день, – напрашивается с Тимуром на поиски хозяйственных мелочей. Мама не сопротивляется – испуг прошел, и вместе со спокойствием на нее вновь снизошло безразличие. Прапор дает добро после того, как градусник показывает нормальные тридцать шесть и шесть. Тимур тоже соглашается и клятвенно заверяет Михася, что присмотрит за Серым и сразу же приведет домой, если у того снова будет приступ сонливости.
Зайти в соседний дом получается легко – он не заперт.
– Я видел, – шепчет Серый, едва за ними закрывается дверь. – Видел, как Михась тебя порезал. К дереву толкнул, зажал и порезал.
Тимур, успевший открыть обувницу, закрывает ее и медленно выпрямляется. Лицо у него вытянутое:
– Повтори?
Серый садится на низкий пуф и повторяет, дополняя подробностями. Тимур молча выслушивает всё. Серый ничего не скрывает, вплоть до странного огненного столпа, который питает щит, и подслушанного разговора близнецов. Нет, не подслушанного, поправляет себя Серый. Ему позволили услышать. Вот только опять-таки зачем?
– Вот это номер… – бормочет Тимур, когда Серый выдыхается и замолкает. – Это ты типа вышел из тела, так получается? И увидел то, что обычным глазом невидимо, вроде щита и этого… источника на кладбище.
Глаза у него загораются интересом. Тимур придвигается ближе, жадно приоткрывает рот – ему явно хочется увидеть все самому.
– Получается так, – хмуро кивает Серый. – Значит, все, что сделал с тобой Михась, – правда?
Огонек в глазах Тимура сразу же тухнет.
– Да, – неохотно отвечает он и делает вид, что рассматривает ручку обувницы. – Ты не думай, он нормальный…
– Он маньяк! – возражает Серый.
– Нет. Уж поверь, я знаю, какие они – настоящие маньяки. Прапор и Михась меня от одного такого спасли, – перебивает Тимур и ежится от воспоминаний. – Михася просто прет от вида крови. Он этот… как его?.. Короче, фетиш у него такой…
У Серого темнеет в глазах. Он отлично знает, что это за фетиш, – садизм.
– Он что? – от волнения голос садится до хрипа. – Он… Верочку?..
Тимур не дает разыграться воображению:
– С ума не сходи. Он ее любит и не трогает, – и неохотно добавляет: – Он – меня.
Серый падает с пуфика.
– Режет он меня, дебил! – оскорбляется Тимур, увидев его лицо, и добавляет: – Он опытный и себя контролирует. Ну, большей частью. Прапор знает, кстати, ты не думай. Он, собственно, про Михася рассказал. Иногда даже подсказывает, когда надо… Ну, подтолкнуть. Есть… признаки. Чего, ты думаешь, Михася так приперло меня виноватить? У него просто уже свербело, а тут не универмаг, нельзя просто отлучиться за припасами. Я его увел, дал выпустить пар. Ему еще просто так резать не прикольно, настроиться надо. Так что это у нас уже ролевуха: я хамлю, он ставит меня на место, я от первой царапины блею – и мания ликует. Он теперь месяц будет ходить и мурлыкать.
– А ты? Как же ты? – лепечет Серый.
– А что я? – Тимур опускает голову, хмурится и разглаживает складки на брюках. – Я не сахарный. Терпел, как видишь. На него редко находит, все заживает, даже шрамов не остается. Да и лучше уж я, чем Олеся или Верочка. Плюс выгод больше.
Серый категорически не понимает, какая выгода от такого человека. Зачем вообще держать подобную личность в группе? Да и сам Тимур в его видении вовсе не выглядел довольным, а очень даже наоборот.
– Серый, ну башкой-то думай! Прапор и Михась то ли давние друзья, то ли вообще дальние родственники. Они с самого начала вместе ходят. Да и когда все началось, Михась был реально полезный. Он при виде крови капитально дуреет и дерется, словно отбитый наглухо. Если бы не он, тот универмаг мы бы не заняли. Я же был громоотводом, когда ему приспичивало, а подраться было не с кем. Мне полагались привилегии. Просто ты – дундук ненаблюдательный, не замечал, что мне всегда доставалась лишняя гематогенка, – выдает Тимур и хохочет.
Смех у него слегка истерический. В глазах блестят слезы. Серый молчит, не зная, что говорить на такие откровения.
– Погоди, – спохватывается он. – Ты говоришь «был»?
Тимур торжествующе улыбается, сияет. Слезы в его глазах скапливаются и текут по щекам блестящими ручейками.
– Был! Я же рассказал, что у хозяев можно попросить все, что угодно. И мы с Михасем попросили!
Серому становится дурно. В животе вновь сворачивается ледяной комок ужасного предчувствия.
– Что ты попросил? – хрипло шепчет он.
Тимур в ответ радостно хохочет. Серый хватает его за плечи и трясет. Его почти колотит от страха. Ведь Тимур, сам того не зная, шагнул прямиком сети близнецов!
– Что ты попросил, Тимка?!
Тимур икает, кое-как загоняет смех вглубь и бормочет почти неразборчиво:
– Прапор сказал, до всей этой байды с хмарью у Михася был друг. Понимаешь, да? Сладкая парочка: садист и мазохист, тыры-пыры, все такое… Ну, не до такой степени, – добавляет Тимур, увидев перекошенное в отвращении лицо Серого. – Михась просто себя ограничивает – женщины для него табу, им нельзя делать больно, даже если очень хочется. Если он Верочку порежет, то не сможет остановиться. А парни крепче, их можно спокойно бить и не бояться, что от первого удара что-нибудь сломается. Вот он и нашел себе друга по интересам… Только этот дружок перед хмарью уехал в командировку в какую-то дыру. Ну и пропал.
До Серого доходит.
– И ты… Ты попросил…
– Ага! – Тимур снова срывается на радостный хохот. – Я попросил близнецов вернуть этого чувака! Они сказали ждать завтра к ужину! И стерли Михасю память, типа сюрприз будет. А он попросил автомат с ящиком патронов. Ну, как попросил? Поспорил. Если они в ближайшие сутки притаранят оружие, то он у них месяц будет рабом батрачить, если не сумеют, то в рабы пойдут они. И они согласились! Прикинь?
– Тимур… Они же… – бормочет Серый беспомощно. Рука сама тянется погладить по плечу, как-то остановить и утешить.
– И плевать, что там со мной сделают хозяева! – Тимур отмахивается от протянутой руки и сам обнимает себя за плечи. – Плевать! Ты же ничего не помнишь. Лучше так, чем всю жизнь терпеть… Ведь мы же здесь на всю жизнь…
Серого разрывает от противоречивых эмоций. Да, он понимает Тимура. Сам бы сделал все что угодно, лишь бы избавиться от такого, как Михась. Но хозяева гораздо страшнее с их непонятными целями и мистическими, абсолютно непостижимыми силами. Хозяева. Серый и сам не заметил, как они все стали их так воспринимать. Почувствовали? Ведь это действительно невозможная власть, если они могут исполнить даже такую просьбу. Вернуть пропавшего человека… У Серого даже кружится голова. Это не виолончель, не пчелы и не оружие, которые худо-бедно, но укладываются в рамки. Самому Серому просить такое и в голову бы не пришло!
– Слушай, Тим, получается, ты знал, что хозяева выполнят просьбу? – озаряет его.
Тимур уже успокаивается: тяжело дышит, устав от смеха, вытирает слезы. Потом достает фляжку с водой, смачивает тряпку и умывается.
– Ну… предполагал.
У Серого перехватывает дыхание.
– Откуда?
– Оттуда. Я знаю, кто такой Эрисихтон, – сообщает Тимур и, поднимаясь на ноги, буднично добавляет: – Пошли вещи собирать, а то мы тут слишком долго тусуемся. По дороге расскажу.
Они идут по комнатам, заглядывают в шкафы, бросают в рюкзаки самые разные хозяйственные мелочи, список которых дала Верочка. Тимур деловито вычеркивает из листка и спокойно рассказывает, не обращая внимания на то, что Серый чуть не глядит ему в рот:
– Короче, Эрисихтон – это древнегреческий царь из мифа. Однажды ему понадобились очень длинные доски. Он походил, посмотрел и решил, что на доски пойдет дуб из священной рощи богини Деметры. Это богиня плодородия и изобилия, если ты не в курсе. Ему, значит, сказали, что типа нельзя рубить. Это любимый дуб Деметры, она расстроится. Но Эрисихтон заявил, что это может быть хоть она сама, ему по фигу. Короче, срубил он тот дуб и еще поржал над жрецами. Деметра посмотрела на этот беспредел и наслала на него вечный голод. Эрисихтон начал жрать и сожрал вообще все. Осталась только дочь, которая умела превращаться во всякие живые и неживые вещи. Она за папулю переживала и, когда начинался очередной приступ, превращалась. Эрисихтон ее продавал, деньги проедал, она возвращалась, и так далее по кругу. Но голод становился все сильнее, и в один прекрасный день Эрисихтон сожрал сам себя. Конец… О, прикольная чашка!
Серый вздрагивает и растерянно моргает, когда Тимур сует ему под нос чашку с круглым котом. Кот лежит, жмурит глаза, а над ним тянется надпись «Я не ленивый, я – энергосберегающий».
– Я не понимаю, – признается Серый.
– Ты не знаешь, что такое «энергосберегающий»? – удивляется Тимур и кладет чашку в рюкзак.
– Мифа не понимаю.
– Серый, ты что, совсем троечником в школе был? – вздыхает Тимур и объясняет: – Смысл в том, что не надо наглеть и лезть туда, куда запрещают. Тем более обижать хозяев. Иначе можно нарваться. На воротах так и написано «Хозяева примут тебя благосклонно, пока не походишь на Эрисихтона».
– Но как ты догадался, что они даже человека смогут вернуть?! – все еще не понимает Серый.
– Хозяева вернули мне мою виолончель. Это невозможно ну вообще никак, а Эрисихтон поссорился с богиней Деметрой, – снисходительно поясняет Тимур. – Богиней земли, плодородия и изобилия, врубаешься? Зет Геркевич и Юфим Ксеньевич играют ее роль! Они дали нам место для жизни, все необходимое, разрешили просить все, что угодно. Пока мы на них не наедем, будем жить спокойно. Понял?
– Понял… Погоди! Они же запретили просить лишнего! – вдруг понимает Серый и бледнеет. – Тимур, ты знаешь, что́ это – лишнее?
Тимур замирает, хмурится и напряженно думает.
– Наверное, их усадьба… или еще что-то из разряда ненужной роскоши. И разве они говорили «просить»? По-моему, условие звучало, как «не брать лишнего».
Он пожимает плечами и оценивающе вертит подставку для стаканов. Но Серый не верит, что все так просто.
– Тимур, – тихо-тихо говорит он. – А если лишнее – это человек?
Тимур застывает. Подставка выскальзывает из его рук и с громким звоном разбивается о кафельный пол.
В доме повисает долгая тишина.
– Нет, – наконец, отмирает Тимур. – Они бы предупредили.
– С чего ты взял? – Серый уже злится.
А Тимур наклоняется и собирает осколки, отвечая:
– В сказках героев всегда предупреждают.
– Но мы-то не в сказке!
– Хозяева ведут себя как сказочные герои. Значит, и живут по сказочным законам.
Серый не находит, что сказать на такое умозаключение. В памяти всплывает пруд, в котором отражается несуществующая луна, улыбка Зета, его слова: «Мы начинаем с самого начала», ощущения зыбкости после возвращения – и все возражения тают, не успев зародится.
– Наверное, ты прав, – тихо говорит Серый, отступая. – Ты как-то сразу… не знаю…
– Врубился? – Тимур выбрасывает осколки в пустое мусорное ведро, выпрямляется. – Да не сказать. Знаешь, я человек искусства. А мы люди такие… иррациональные. Больше на интуицию полагаемся. Так, мы всё взяли, пошли домой, – он сверяется со списком и закрывает рюкзак.
Серый замирает, попадая под его пристальный, какой-то настороженный взгляд.
– Что?
– Я надеюсь, всё, что ты сейчас узнал, не повлияет на твое отношение ко мне? – уточняет Тимур.
– А? – Серый изумляется и машет руками: – Нет! Конечно, нет, ты что?
– Ну вот и славно, – веселеет Тимур и заглядывает список. – Так, ну вроде всё нашли. Пошли домой?
Он выглядит беспечным и спокойным. А вот в Сером ворочается нечто, очень похожее на ужас.

Глава 9

Огородные участки в деревне большие – в футбол играть можно. Такой же достался и их группе. Чистят от сорняков его долго, но когда мучения с подготовкой заканчиваются, Михась и Прапор довольно потирают руки. Отдохнувшая, напитанная перегноем земля обещает полыхнуть шикарным урожаем. И его не побьет рыжая хмарь. Михась выискивает в семенах поздние культуры, и сажать выходят все, даже Верочка.
– Так, ребятки, зелень будет в этом квадрате, репу, редис и свеклу – в этом, здесь оставляем место для капусты, тут будет горох и фасоль. Все ясно? – командует Михась на правах самого грамотного и поворачивается к жене. Его тон меняется на мягкий, просительный. – Верочка, милая…
– Я не буду наклоняться! Я буду подавать семена, – говорит Верочка. – И поливать. Это легкая работа. Можно?
У нее так горят глаза от желания принять участие, что Михась обезоруженно кивает. Верочка тут же награждает его поцелуем в щеку. Серый брезгливо морщится и отводит взгляд. После последних открытий Михась кажется мерзким. Тимур толкает Серого в бок. Вот кому можно позавидовать – несмотря ни на что Тимур свеж, бодр, даже находит в себе силы улыбаться и нетерпеливо поглядывать на солнце.
– Давайте уже быстрее, – говорит он. – А то жара скоро начнется.
Серый берет порцию семян, лопатку и бредет на свой участок. Рядом пристраивается мама.
Работа кропотливая, требующая аккуратности. Серому и маме неудобно на корточках, отвыкшие ноги быстро затекают, и это – не только их проблема. Одна Верочка спокойно сидит на перевернутом ведре и время от времени поправляет на грядках шланг, из которого тонкой струйкой льется вода. Серый украдкой любуется ею. Верочка красивая: темноволосая, светлоглазая, статная. И черты лица у нее мягкие и очень выразительные, как у одной актрисы… Серый не помнит, как зовут актрису, но зато хорошо помнит, что она играла Черную Вдову в серии голливудских блокбастеров. Только та была рыжей, не такой улыбчивой и уютной.
– Сереж… – мама осторожным касанием вырывает его из мыслей, и Серый вздрагивает.
– А?
Взгляд у мамы тревожный и одновременно сочувствующий.
– Может, лучше будешь смотреть на Олесю? – тихо спрашивает она.
Серый даже не понимает, отчего у него так загорается лицо: от солнца, смущения или же злости.
– Олеся? – переспрашивает он и втыкает лопатку гораздо глубже, чем надо. – Олеся нравится Тимуру, а не мне… Не надо так смотреть, пожалуйста! Я не смертельно больной! У меня даже энцефалита больше нет!
– Я тут молитвенник нашла, может…
– Мам, давай без этого? – морщится Серый и непроизвольно ежится от воспоминаний. – Вот честно, я накушался на всю жизнь.
– Просто мы попали не к тем людям. Настоящая вера – она помогает…
– Мам, хватит.
Мама вздыхает и послушно отворачивается, но Серому все равно хочется сбежать с огорода подальше от ее жалостливо поджатых губ и Верочки, неприлично счастливой и глубоко беременной от человека, который любит делать больно. Куда угодно, хоть в усадьбу к близнецам…
При мысли о хозяевах в животе появляется комок страха. Серый невольно находит взглядом Тимура. Тот копошится в земле и что-то напевает. Он весь измазался, на носу красуется черное пятно.
Судя по олимпийскому спокойствию, с каким Тимур ждет вечера, ему без разницы, как и кто исполнит его желание: восставшие мертвецы, инопланетяне или волшебники – и какую придется заплатить цену. Серый понимает причину. Он-то уже побывал в их руках – и ничего, выжил, вернулся и сейчас вместе с остальными копается в земле, обливается потом и страдает от жары. А что до тревоги… Объективных причин ведь нет? Он ведь прежний?
Но предчувствие ужасного все стынет в жилах и никак не желает исчезать.
Когда тени становятся совсем короткими, а солнце начинает жарить, Прапор снимает шляпу, вытирает блестящую лысину и командует конец работ.
Все заходят в дом. Тимур, Серый и Олеся задерживаются – собирают инструменты и относят их в бытовку. Тимур некоторое время возится с дверью – пытается одновременно удержать инструменты и схватиться за ручку.
– Быстрее, чего копошишься? – капризно говорит девушка, поправляя запястьем свою длиннополую соломенную шляпу, и испуганно отшатывается. – Пчела! Прибейте ее кто-нибудь!
Тимур молча снимает кепку, ловко размазывает незадачливую, залетевшую совсем не в те дали пчелу по стене и с картинным поклоном распахивает дверь. Олеся фыркает, словно норовистая лошадь, задирает нос и заходит внутрь. Тимур смотрит ей в спину и застывает. Серый толкает его в сторону раз, другой и, ничего не добившись, заглядывает ему за плечо.
Солнце льется в небольшое стеклянное окошко под потолком и падает на темный пол. Сверкающие пылинки танцуют в лучах. Не как хмарь, нет. Пыль совсем не напоминает беспощадную ржавую пелену. Она другая, более легкая, волшебная, и Олеся становится совсем иной, войдя в нее. Сквозь светлую бесформенную футболку проступают контуры стройной девичьей фигуры, золотятся тонкие пряди, которые выбиваются из-под шляпы, на едва подернутой загаром коже играет свет и тень – девушка выглядит юной феей, по какой-то прихоти переодевшейся в человека. Она поворачивается легким танцующим па, небрежно бросает ведерко с инструментами в темный угол бытовки, смотрит яркими голубыми глазами, и солнечная пыльца закручивается вокруг каждого ее движения.
– Ну? Чё уставились? – произносит фея и смачно чихает.
Пыль взметается во все стороны, лезет в нос, попадает в разинутый рот Тимура. Тот глотает ее, кашляет и отвечает:
– Ты очень красивая.
Олеся не верит, тянется рукой к шляпе и смотрит исподлобья:
– Ну да, конечно. Полдня работала в огороде, перемазалась, как свинья, потная, непричесанная – красота так и прет!
– Прет, – с глупой улыбкой кивает Тимур. – Ты просто не видишь, как танцует вокруг тебя солнечный свет. У тебя красота такая… природная… Как у лесной нимфы.
Олеся замирает с наполовину снятой шляпой. На ее щеках вспыхивает румянец.
Серый отступает, отчетливо чувствуя себя третьим лишним, делает пару шагов к дому и вдруг в наступившей тишине слышит чужие голоса. Кто-то громко восхищенно ругается прокуренным басом, слышен топот, нервный смех, скрип колес. Они не спускаются с холма, а поднимаются со стороны мертвой деревни, по улице.
Серый напрягается. Это точно не хозяева. Близнецы никогда не издают никаких посторонних звуков, у них подчеркнуто правильная и старомодная речь, лишь иногда можно услышать звонкий смех, синхронный до жути. У них одинаковые молодые голоса, несмотря на то, что Зет зачастую разговаривает чуть ниже брата и с хрипотцой. Они не ходят, а крадутся, словно кошки на охоте. Чтобы они матерились на всю улицу, топоча, словно стадо слонов? Никогда.
– Ну прости, что я такой дурак! – вдруг громко говорит Тимур в ответ на слова Олеси.
Смех вдруг затихает, шаги начинают быстро приближаться, слышится лязг металла. Этот звук узнает любой, кто хоть раз держал оружие, – так звучит затвор, когда его передергивают. Серый разворачивается, толкает Тимура в глубину бытовки и тихо закрывает за собой дверь на крючок. Крючок ненадежный. Хороший рывок – и его не станет.
– Эй, ты чего?.. – изумляется Тимур, но Серый быстро закрывает ему рот ладонью и прижимает палец к губам, делая страшные глаза.
– Чужие! – шипит он.
Олеся и Тимур мгновенно затихают, прислушиваются и тоже бледнеют, услышав голоса:
– Петрович, похоже, это здесь. Смотри, окна мытые!
– Ну пошлите, поздоровкаемся, что ли?
Раздается нестройный хор согласных голосов. Среди них нет ни одного женского.
– Василек, смотри за тачкой, – небрежно бросает бас.
Василек не отвечает.
Скрипят ворота, шаги раздаются совсем близко, наглые, уверенные. Кто-то из чужаков сразу заходит в дом – очень уж характерный скрип у двери, – еще несколько человек осматривают двор и изумленно радуются курам. Серый, Тимур и Олеся напряженно переглядываются. Еще чуть-чуть – и заглянут к ним.
Серый выдыхает. Он прекрасно понимает, что чужие слышали Тимура и не успокоятся, пока не найдут.
– Тимка, нас, кажется, спалили, – шепчет он.
– Ага, – кивает бледный Тимур и смотрит на Олесю. Вид у него становится безумный и отчаянный.
Олеся открывает рот, но Серый с Тимуром дружно прикладывают пальцы к губам и оглядываются. Спрятать ее некуда: в бытовке нет никаких крупных вещей, нет никаких закутков, даже подходящих тряпок. А прятать нужно – мало ли что придет в голову чужим мужчинам. Олеся тоже прекрасно понимает это. Но если парни не видят никакого выхода, то она вдруг с решительным видом шагает к стене, примыкающей к дому, и наклоняется к углу.
Бытовка построена по остаточному принципу, из обрезков панелей самого разного размера и материала. Эта стена собрана из легких пластиковых кусков. Но ни Серому, ни Тимуру не пришло в голову, что часть из них держится без клея и даже двигается почти без шума. Один из таких и снимает Олеся. У Тимура и Серого вырывается вздох облегчения, когда за ним обнаруживается щель между кирпичной кладкой дома и стеной бытовки. Со двора ее не видно – он заложен кирпичом, а с другой стороны – такие же панели.
Олеся маленькая, юркая и с легкостью ящерицы просачивается в узкий лаз. Тимур наклоняется, чтобы поставить панель на место. Они встречаются взглядом, и Олеся вдруг тянется ему навстречу.
– Нашел время! – шипит Серый, когда Тимур углубляет поцелуй.
– Да-да… – выдыхает Тимур, отшатывается и ловко ставит панель на место. Глаза у него пьяные, совершенно шальные.
Шорох и шепот неизбежно привлекают внимание. Шаги на секунду останавливаются.
– Слышал?
– Ага. Это там!
Тимур не слышит и не шевелится, буравя стенку взглядом человека, чьи мечты только что сбылись. И этим выдает Олесю с потрохами. Серый едва успевает вздернуть Тимура за руку и развернуть к себе, когда дверь резко распахивается. Крючок с жалобным треском отрывается и печально виснет в петле.
– Так-так… Кто тут у нас? Мальчики-зайчики. Точнее, голубчики! – тянет бородатый мужик в военной спецовке. В руках у него огромный пистолет, а вид – как у грибника, набредшего на целую поляну боровиков.
Серый с Тимуром беспомощно переглядываются. Да, их застали вдвоем в закрытой бытовке. Но ведь это не причина считать их… Неужели не видно, что они по уши в земле, а в углу стоят грязные инструменты?
– Мы не… – пытается возразить Тимур, но мужик цокает языком и с улыбкой грозит пальцем.
– Разговорчики!
Темное дуло пистолета качается, приказывая выйти. Ребята подчиняются.
– Есть еще кто? – спрашивает он.
– Остальные в дом зашли, – тихо отвечает Серый.
– Ну, тогда и вы идите, – говорит мужик доброжелательно и тычет пистолетом в спину.
Серый вздрагивает и машинально цепляется за руку Тимура, отчего напарник бородатого – такой же бородатый, темный и тоже в спецовке – глумливо хохочет.
Они заходят в дом и в коридоре встречают еще одного бородача, на этот раз рыжей масти.
– Вот, голубчиков выцепил, в сарае миловались, – говорят за спиной Серого.
– Мы не миловались! – побагровев, вновь возражает Тимур, но на него смотрят, как на пустое место.
– Ясненько. Веди их в столовую, – отвечает рыжий уже знакомым прокуренным басом и презрительно сплевывает себе под ноги.
Прямо на вымытый пол. Мамой вымытый. У Серого непроизвольно сжимаются кулаки, но позади него человек с пистолетом, а рыжий держит автомат, поэтому возмущение приходится глотать и быть очень послушным.
Бородачи тем временем бесцеремонно заглядывают в шкафы на кухне. Один лезет в холодильник и, найдя плов с тушенкой, наворачивает его прямо из кастрюли, пристроив оружие на столешницу.
– Отставить! – рявкает рыжий.
– Да блин, ну будь ты человеком! – в сердцах бросает бородач с пловом. – Я без пайка уже вторые сутки!
– А нечего было охотиться в одиночку! – отбивает рыжий, но смягчается: – Ладно, жри.
Прапор, мама и Михась с Верочкой следят за ними из столовой, сидя за овальным столом чинно и очень напряженно – на них наставлен пистолет одного из бородачей. Прапор имеет такой вид, словно проглотил кол. Он и Михась держат руки на виду и едва шевелятся. Верочка испуганно прикрывает руками круглый живот и жмется к Михасю. Мама исподлобья следит за чужаками и едва уловимо выдыхает, когда Серый с Тимуром заходят в столовую.
Прапор замечает отсутствие Олеси, и градус его напряжения сразу подскакивает раза в два. Прежде чем он успевает открыть рот, Серый говорит:
– Всё нормально, Прапор, они нас не били, – и украдкой подмигивает.
– Не били, – повторяет Прапор и вздыхает, немного расслабившись.
Михась тоже улавливает намек и явно успевает сжать руку Верочки, чтобы она не ляпнула про Олесю. Ляпает мама:
– Почему они должны были вас бить? – и шарит взглядом, высматривая.
– Э-э… Понимаешь, мам… – мямлит Серый, не зная, как объяснить ситуацию.
В глазах Тимура вспыхивает огонек. Он шагает к Серому, словно забыв про бородачей, и обнимает его за плечи.
– Простите, теть Марин, – покаянно шепчет он. – Мы друг с другом… мы хотели признаться, но… Поймите, у нас же только вы и Верочка!
Серый едва успевает прикусить возмущенный возглас: «Что ты несешь? Ты же сам только что говорил, что мы не из этих!», напускает на себя виноватый вид.
Оказавшись под перекрестьем любопытных взглядов, мама моргает.
– Только я и Верочка? – переспрашивает она, еще раз обводит Тимура и Серого взглядом и, наконец, соображает. – Сережа, ты что?.. Вы?
– О как! – крякает другой мужик. – Тут не только жрачка, но еще и мелодрама есть!
Серый сжимается и виновато втягивает голову в плечи.
– Вы?.. Да как вы могли?!
Мама закатывает глаза, ахает, хватается за сердце и сползает со стула. Верочка вскрикивает.
– Мама! Мама, прости! – Серый ловит маму и рыдает. К его изумлению, плач получается легко – слезы льются огромные, прозрачные и очень убедительные.
– Воды! – тут же рявкает Прапор, бросаясь к маме, и требовательно смотрит на главного. – Там в холодильнике пузырек с лекарствами. Белая баночка из-под витаминов. Быстрее!
Рыжий, несколько растерявшись, послушно подает баночку и воду, предусмотрительно вручив автомат другому. Прапор скармливает маме витамин, та вздыхает, дрожит и жмурится – ни дать ни взять умирающий лебедь. Серый готов аплодировать ее актерскому таланту, хотя и не понимает, зачем она устроила такой спектакль.
– И часто с ней так? – хмуро спрашивает бородач у холодильника, когда Прапор переносит маму на кушетку.
– Слава богу, нет, только когда есть веская причина, – цедит Прапор сквозь зубы и буравит взглядом сначала рыжего, а потом парней.
– У меня сердце… Нельзя волноваться… – лепечет мама. – Сама не понимаю, как удалось так долго продержаться…
– Да ладно вам, красавица. Не переживайте так, мы ж не быдло какое, а с понятиями. Со всем, так сказать, уважением к вам подъедем, – веселеет бородач. – И насчет парней не переживайте. На безрыбье и нарцисс за розочку сойдет!
Его отряд глумливо ржет, словно услышав старую шутку. Верочка брезгливо кривится. Прапор и Михась сжимают зубы, чтобы не сказать резкость. Тимура передергивает. Серый видит, как мужик с пловом подмигивает маме, и понимает, что с этими людьми им точно не по пути. И никакое их «уважение» не нужно. Серому даже представить страшно, что эти люди понимают под этим словом.
– Петрович, чисто? – кричит рыжий басом в глубину этажей.
– Чисто! – отвечает ему Петрович и спускается. – Жрачки – навалом! Из оружия – ничего.
– Василька позови! – кричит ему мужик с пловом. – Пусть тоже пожрет по-человечески!
Петрович послушно топает по коридору и хлопает дверью.
Рыжий тем временем окончательно расслабляется и садится во главе стола, на место Прапора.
– Ну что, давайте знакомиться? Меня звать Руслан Львович, – говорит он весело и подмигивает Верочке. – Не боись, красавица. Кого ждешь?
– Не знаю, – робко блеет Верочка. – Де-девочек, наверно… близняшек…
– Девочки, да еще две – это хорошо, – подает голос бородач с автоматом. – Я Сан Саныч. Этот с пловом – Юрий, просто Юрий. Сейчас подойдет Петрович с Васильком. Их вы точно не перепутаете.
Все по очереди называют свои имена. Заминка выходит с Прапором.
– Просто Прапор? – удивляется Саныч. – Что, имя такое секретное?
– Да какой секрет? – криво усмехается Прапор. – Просто идиотское. Терпеть не могу.
Серый на секунду забывает обо всем. Неужели он сейчас все-таки узнает его имя?
– Чё, Акакий, что ли, какой-нибудь? – усмехается Юрий и радостно ржет, когда Прапор кивает.
– Почти. Зовите меня просто Прапор, – и замолкает, так и не дав четкого ответа.
Михась не сводит глаз с автомата. По его лицу ясно, что будь оружие у него – вторженцы уже лежали бы. Руслан подчеркнуто не обращает на него внимания.
– Главный, как я понимаю, тут ты? – обращается он к Прапору.
Это его «ты» Серому определенно не нравится. Прапору тоже.
– Я, – отвечает он и еще больше выпрямляется. – Поговорим?
– Поговорим, – соглашается Руслан. – Что удерживает хмарь?
– У нас есть две версии: или черная крапива, или какая-то руда под холмом, – спокойно отвечает Прапор.
– Черная крапива? А, та странная гэмэошная трава! – понимает Сан Саныч.
– Сколько вы здесь живете? – продолжает допрос Руслан.
– Чуть больше двух недель. Здесь еще одиннадцать домов, все с удобствами, – ненавязчиво сообщает Прапор.
Руслан ухмыляется. Намек явно понят и проигнорирован.
– Еще люди, кроме вас, есть?
– Есть, – не отпирается Прапор. – Хозяева.
Руслан настораживается.
– Что за хозяева?
– Зет Геркевич и Юфим Ксеньевич. Они на холме в роще живут, в усадьбе, – отвечает Прапор и, предвосхищая вопросы, добавляет: – Они братья. Сколько тут живут, не знаем, но когда мы сюда пришли, у них уже помидора поспевала.
– И как они вас встретили?
– Хорошо. Накормили, напоили, в бане искупали, стол накрыли, отдали эту улицу под жилье. Им скучно вдвоем. Из людей-то здесь только мертвецы на кладбище, – абсолютно честно отвечает Прапор.
– Ага. А до вас тут кто был, говорили? – Руслан складывает руки под подбородком и задумчиво смотрит в окно. – Как-то подозрительно – единственное место, где нет хмари, есть нормальные дома с удобствами, плодородная земля, а людей – тю-тю. Хотя город близко, деревня на трассе стоит.
Серый удивляется. Разве та маленькая тонкая дорога, вьющаяся между домами – это трасса?
– Нет. Мы не спрашивали, – пожимает Прапор. – Но они нормальные, насколько я успел понять. Несушками поделились, корову отдали – она сейчас на выпасе.
– Нормальные, говоришь? – ухмыляется Руслан. – А почему хозяевами их называете?
– Они первые здесь поселились, – пожимает плечами Прапор.
– Ну-ну, – ухмылка Руслана становится шире. – И сколько вы им дани отстегиваете?
Прапор замолкает, смотрит долго, пристально.
– У них и без нас есть всё.
И звучит это так, что понимает даже Руслан.
– Даже так? – удивленно тянет он и обводит рукой дом. – Даже больше, чем…
– Да, – кивает Прапор. – Гораздо больше. У них не только куры, в первый день они нас щучьей икрой угощали и лимонным компотом. Говорю же, у них огромный участок с овощами, есть свежее мясо. И огромный особняк, усадьба века восемнадцатого-девятнадцатого. С электричеством и канализацией. Серый, ты последний у них был, чем там они тебя угощали?
Серый послушно перечисляет. Глаза у Руслана загораются. Сан Саныч чуть не роняет автомат. Юрий отставляет кастрюлю с пловом, хватается за пистолет и не удерживается:
– Да ты гонишь!
Прапор молча обводит дом рукой и тыкает в кастрюлю.
– Похоже, что я гоню?
– И вы просто так ушли? – недоверчиво тянет Юрий, поигрывая пистолетом. – Вот так просто от всего готового?
– Какое у них оружие? – тут же спрашивает Руслан. – Их точно двое?
Прапор не успевает ответить. Хлопает дверь, и в столовую входят Петрович с Васильком. И если Петрович ничем не отличается от остальных – такой же бородатый, мощный и в военной форме, – то вот Василек оказывается тщедушным парнем неопределенного возраста, безусым и заморенным. С роскошной длинной каштановой косой и огромными влажными карими глазами. Когда-то он, видимо, был холеным мужчиной, далеким от военной стези. Сейчас же…
Он даже не смотрит на них – взгляд устремлен в пол. Коса засаленная, даже издали видно, что ее давно не мыли. Зачем он отрастил такое богатство, Серый категорически не понимает. У Верочки тоже длинные волосы, но у нее была возможность регулярно мыться. Василек же явно жил в постоянном дефиците воды.
– Здравствуйте, – тихо шелестит мягкий, какой-то просительный тенор.
Михась издает странный звук: то ли всхлип, то ли вскрик – и вскакивает. Стул летит на пол, чужаки хватаются за оружие, Серый чуть не шарахается под стол, но Михась не обращает на них никакого внимания:
– Васька, ты?!
Василек тут же вскидывает на него взгляд – и мутные карие глаза вспыхивают дикой смесью неверия, радости и ужаса:
– Михась?!
Михась перемахивает через стол, наплевав на всех, хватает его за плечи, трясет и обнимает. А Василек молча закрывает глаза и прижимается лбом к плечу. Они оба застывают посреди кухни, вцепившись друг в друга.
Бородачи медленно опускают оружие. Руслан переглядывается с Прапором. Верочка и мама непонимающе моргают. Серый оглядывается на Тимура и быстро толкает его в бок. Тот пытается убрать с лица выражение лиса, сожравшего целый курятник. Получается из рук вон плохо.
– Василек – это Василий Тихомиров? – уточняет Прапор.
– Он самый, – отвечает Руслан и растерянно чешет бороду. – А ваш Михась – это…
– Мой одноклассник. Друг, – всхлипывает Василек. – Самый лучший.
– Друг, значит.
Руслан, Сан Саныч, Петрович и Юрий переглядываются и расцветают еще больше. Юрий прячет пистолет обратно в кобуру и раскидывает руки.
– Встретить друга в нашем безумном мире – это чудо! – бодро говорит он.
– Это надо отпраздновать! – подхватывает Руслан. – Как вас зовут, прекрасная дама? Мариночка? Вставайте, будем пить и веселиться! У нас припрятан отличный коньяк!
– Давайте! – соглашается Михась, оборачиваясь. – Что бы там ни было, я знаю – без вас всех, мужики, Васька бы не выжил!
Василек кривит губы, пытаясь изобразить радость, но получается из рук вон плохо. Серый прекрасно видит, что тот напуган. Михась не обращает внимания. Он лучезарно улыбается. У него веселый, открытый взгляд. Он счастлив так, что ему завидуют абсолютно все.
Тимур наклоняется к уху Серого и едва уловимо шепчет сквозь повисший в столовой шум и гам:
– Спорим, на ужин у нас останется только Василек?
Серому даже спорить не хочется. Он уже понял, что Михась отберет у бородачей свой автомат и избавит Василька от их общества.

Глава 10

Руслан и его люди пьют и веселятся, и все остальные послушно веселятся вместе с ними. Мама, Серый и Тимур мечутся между кладовкой и столовой, выставляют на стол запасы, отдают уже готовое. Руслан, Сан Саныч, Петрович и Юрий добреют, откладывают оружие в сторону и полностью переключаются на еду. С их стороны угощение скудное – только несколько пачек сухариков, вода и две бутылки коньяка. Идут разговоры за жизнь, все делятся друг с другом своими историями, хохочут над шутками. Да еще от коньяка Прапор и Михась расслабляются. Была бы третья бутылка – и пошло бы братание.
И всё бы ничего, но вот ни Тимуру, ни Серому, ни Васильку не дают присоединиться к посиделкам и вообще выгоняют из-за стола – помогать маме. Мама бегает с тарелками и банками, ни на минуту не садясь. Верочка же лихорадочно замешивает тесто – Михась сдуру ляпнул про ее прекрасные пироги. У Серого нет возражений насчет помощи женщинам. Работы много, ее нужно делать быстро, поэтому чем больше рук – тем лучше. Но если маму и Верочку потом с почетом усаживают за стол, то их троицу оставляют на положении подай-принеси. Да еще у Серого от злости сводит зубы, когда маму начинают настойчиво тискать, целовать руки и заваливать пьяными комплиментами. Маме это явно не нравится, но она молчит, а ни Прапор, ни Михась даже не пытаются ее защитить! Даже метают на Серого грозные взгляды, стоит ему только дернуться в ее сторону. А когда Тимур, не стерпев, стаскивает пару кусочков, то подскакивает от грозного рыка Петровича:
– Не смей жрать с нашей тарелки!
Тимур изумляется, открывает рот, чтобы ответить, но тут же получает тычок от Василька.
– Вы извините его, Петрович, – Василек виновато улыбается и быстро меняет тарелки. – Они же не знают правил.
Петрович добреет, увидев его склоненную голову и заискивающую улыбку.
– А, точно… Ну ты уж объясни им политику партии, ага?
– Так вот, усадьба, – снова говорит Прапор. – Малолетки эти мне самому не нравятся. Гонору у них столько, что хочется дать по зубам…
– Мы бы их уже давно того, – выразительно чиркает Михась ногтем по горлу. – Но и без того дел хватает, да и оружия нет – только ножи. А у близнецов там огнестрел…
До Серого доходит, что Прапор и Михась не просто так заговорили об усадьбе и ее хозяевах.
– У нас тоже есть! – довольно ржет Юрий, выхватывает пистолет, залихватски крутит его на пальце и прячет обратно в кобуру.
– Чё стоишь, Василек? Топай отсюда! – подгоняет Саныч.
Василек молча кивает, бросает быстрый взгляд на хохочущего Михася и утаскивает Тимура с Серым на кухню.
– Это чего сейчас такое было? – возмущенно шипит Тимур.
– Новое общество, в котором размножаются только самые сильные самцы, – четко выговаривает Василек. – Слабые волочатся в конце иерархии, без женщин и права голоса. Вы же вообще попались на горячем, теперь ваше место даже не двадцать пятое. У Руслана на этот счет очень четкая позиция.
– Чего-чего? – возмущенно тянет Тимур.
Его глаза наливаются злостью, лицо краснеет от гнева, даже волосы встают дыбом. У Серого же снова сжимаются кулаки. Он целиком и полностью разделяет бешенство друга.
– Мы не гомики, понял? Так что пошли они со всеми своими… – начинает Тимур.
Но Василек снова шикает на него и, быстро оглянувшись на свою группу, буквально выталкивает Серого и Тимура в коридор.
– Лучше не спорь – нарвешься, – предупреждает он и, наклонившись к ним, с робкой надеждой спрашивает: – Эти хозяева… Они могут с ними справиться?
Влажные карие глаза лихорадочно блестят. Василек нервно кусает губы, теребит то кольцо на пальце, то кончик толстой косы. Вблизи становится видно, что его юношеская тонкость – результат долгой голодовки. По сравнению с Русланом, Юрием и другими он вообще выглядит хуже всех: черные круги под глазами, впалые щеки. Былую ухоженность выдает лишь гладкая кожа на подбородке, какой не добиться обычной бритвой. Да, его и вправду легко представить Васильком, цветущим, аккуратным, одетым с иголочки щеголем. Но сейчас он больше похож на ободранного тощего кошака, которого когда-то выкинули на улицу из уютной квартирки.
Серый смотрит на его дерганые движения, понимает, что тот сам бы с удовольствием всех перетравил, и со вздохом признается:
– Мы не знаем, что там есть, правда.
– Ты не волнуйся, – говорит Тимур. – Хозяев каким-то оружием не возьмешь. Им хватит одного взгляда.
– Ага, – поддакивает Серый.
Василек скептически выгибает бровь, недоверчиво хмыкает – не верит. Серый и Тимур не удивляются, не настаивают и не рассказывают подробности. Если бы им месяц назад кто-то рассказал о близнецах, они бы тоже не поверили.
– Эй! Вы где там?! – орет из столовой Сан Саныч. – Еще зелени нарубите!
И хохот продолжается. Слышно, как Прапор и Михась объясняют расположение входов, выходов и разных помещений в хозяйском особняке. И каждое их слово – безбожное вранье, потому что единственное, что они видели, – путь от гостевого крыла в столовую и центральный выход. Мама и Верочка молчат, словно воды в рот набрали. Они тоже понимают, что Прапор с Михасем хотят отвлечь и разделить чужаков.
Василек вздыхает с видом человека, потерявшего всякую надежду:
– Руслан сейчас пойдет штурмовать эту усадьбу…
Тимур ободряюще хлопает его по плечу.
– Это его проблемы, поверь.
Они еще пару часов бегают от кладовки до стола, что-то режут и подают. Руслан с друзьями жрут в три горла, тискают по очереди маму, обещая всякие подарки, чуть мягче тискают Верочку, настойчиво ощупывая живот, и, когда солнце уже клонится к горизонту, разбирают оружие.
– Ну чё, пошлите, пацаны? Глянем на этих хозяев, побазарим о власти… – говорит Петрович и демонстративно передергивает затвор на автомате.
Остальные одобрительно хохочут, хмельные и уверенные в себе. Михась подрывается с места, глаза у него вспыхивают:
– Я с вами!
Но черное дуло пистолета тут же нацеливается ему в грудь.
– Не-а, ты уж прости, дружище. Мы не хотим, чтобы ты рисковал собой, – Сан Саныч сокрушенно вздыхает и тыкает пальцем в Серого с Тимуром. – Пойдут они.
Мама прижимает руки к щекам, Верочка белеет.
– Да вы не волнуйтесь, они только дорогу покажут – и домой, – добродушно добавляет Руслан для них. – Мы ж не звери, чтобы пацанов в бой бросать! Василек, Юра, присмотрите, чтобы глупостей не творили. Если не вернемся, сами знаете, что делать.
Василек молча усаживается в кресло, опускает голову, и это больше похоже на то, как складывается марионетка, у которой обрезали ниточки. Юрий бодро козыряет своему командиру и не обижается, что его не берут. Он спокойно вытаскивает пистолет и подмигивает напряженному Прапору:
– Новые люди, сами понимаете, Прапор. Михась, не обижайся, мы с тобой завтра на охоту пойдем. Побьем птиц. У нас патронов много: два с половиной ящика!
Михась сводит брови, бросает быстрый взгляд на Василька. Ему явно хочется наплевать на все, воткнуть нож Юре в горло и схватить вожделенное оружие. Но Василек давно знает своего друга и быстро качает головой, предупреждая, что не надо. Михась недовольно сопит, садится на место и с воистину садистским наслаждением вонзает вилку в соленый огурец.
Напоследок Руслан, Сан Саныч и Петрович напиваются крепкого чая. Тимур и Серый послушно идут первыми, открывают дверь и выходят во двор. Первое, куда падает взгляд, – небольшая деревянная двухколесная тачка чужаков, прикрытая брезентом. Какие-то ее части самодельные, например, колеса явно откручены от велосипедов. Предзакатное желтое солнце окрашивает дерево в теплые цвета, высвечивает внутри что-то блестящее – одним словом, соблазняет откинуть брезент и посмотреть на те самые два ящика патронов.
Серый сглатывает и отходит в сторонку, на всякий случай спрятав руки в карманы. Тимур следует его примеру и встает рядом, иногда бросая взгляды на бытовку. Серый тоже задумывается об Олесе. Тайник небольшой и узкий: ни сесть, ни лечь толком нельзя, а времени прошло уже много. Сколько еще выдержит девушка? Как ее вытаскивать и где перепрятывать, если этим людям все-таки удастся захват усадьбы? В одном из пустых домов? На кладбище? И как защищать маму?
Серый поворачивается к Тимуру, но ничего сказать не успевает – Руслан выходит из дома и довольно хмыкает, увидев, что брезент на тачке не тронут.
– Ну что, голуби сизокрылые, показывайте дорогу! – говорит он.
Сан Саныч довольно ржет. Тимур же бодро улыбается и пожимает плечами, словно такое отношение его ничуть не трогает. Такому актерскому таланту можно только завидовать. У самого Серого получается сохранить каменное, ничего не выражающее лицо.
Тимур обнимает его за шею и разворачивает к воротам со словами:
– Милый, сделай вид попроще.
Серый злобно сопит и скидывает его руку.
– Ты можешь хотя бы сейчас побыть серьезным?
– Не-а, – лениво отвечает Тимур. – Я свободная веселая пташка. Куда хочу, туда лечу! Сюда, ребят, я сейчас покажу самый короткий путь.
Серому не хочется в этом участвовать, но приходится. Усадьба слишком близко, лес небольшой, и повторить подвиг Ивана Сусанина никак не выйдет. Вопрос даже не в том, что это подло – приводить захватчиков к добрым соседям. Просто злить странных близнецов… От одной мысли инстинкт самосохранения воет пожарной сиреной, а они уже идут мимо кладбища и вот-вот подойдут к пруду!
– Какое тут все зеленое – просто оху… – начинает Сан Саныч.
Конец фразы тонет в вопле: он поскальзывается и со всего размаха падает на спину. Сверху его припечатывает тяжелый автомат и серая капля птичьего помета. Серый с мстительным удовлетворением наблюдает, как с ближайшей ветки слетает знакомый соловей и с радостными трелями носится над головой поверженного чужака. Тимур не выдерживает и радостно хохочет, его хохот подхватывают и Руслан с Петровичем. Сан Саныч, красный от унижения, вскидывает автомат и дает по соловью короткую очередь. Не попадает.
– Отставить! – рявкает Руслан и для убедительности пинает мужика по ноге. – Дебил! Ты демаскировал нас на хрен!
Сан Саныч встает, брезгливо сплевывает и пьяно отвечает:
– Да и насрать! И так справимся! Ты, убери-ка, – он кивает Тимуру и показывает на пятно помета, которое украшает могучую грудь.
Тимур как ни в чем не бывало вытаскивает из кармана смятую салфетку и послушно вытирает. Сан Саныч довольно хлопает его по щеке – точь-в-точь как Михась. Серый едва успевает отвернуться, чтобы не показать, как его покоробила эта сцена.
– Двигаем быстрее, пока они свои пушки не вытащили, – торопит Руслан. – Далеко еще?
Серый качает головой.
– Да не, немного, давайте сюда, – говорит Тимур и идет вперед.
У Серого выступает холодный пот – приятель, вместо того чтобы свернуть к пруду, как ни в чем не бывало идет дальше по дороге, к кустам, которые растут вдоль кладбищенской ограды, в рощу. Мимо усадьбы близнецов. И эта уверенная, спокойная, даже несколько расхлябанная походка вызывает дрожь. Серый заставляет себя идти следом, чуть не спотыкается, как никогда чувствуя за спиной холодные дула автоматов. Ведь эти ребята не стерпят обмана, а то, что их обманывают, они обязательно поймут и, скорее всего, не пожалеют двух молодых придурков, ведь меньше народа – больше еды. А от пули не убежать, уж кому как не Серому это знать…
– Тимка, – едва слышно шипит он, нагнав Тимура. – Не смей!
Тимур поворачивает голову и ослепляет Серого яркой улыбкой.
– Когда скажу «Ба», ныряем в кусты, – одними губами произносит он и скашивает взгляд на густые заросли.
Серому безумно хочется разбить эти улыбающиеся губы в кровь – за бессмысленный и никому – в первую очередь им самим – не нужный героизм. Толку ломиться сквозь кусты, если пуля все равно догонит? Тем более что за кустами стоит вовсе не крепость, а кладбищенская ограда.
Из груди вырывается почти что стон:
– Не надо…
Серый так много хочет сказать о том, что это бессмысленно, что эти вояки их все равно догонят и прямо на кладбище прикопают, но тут Тимур поворачивает голову, выпучивает глаза и, присев, тычет пальцем в сторону луга:
– Ба! Хмарь! Хмарь! Бегите!
У него получается до того натурально, что Серый сам на секунду верит и пытается повернуться в поисках опасности. Тимур не дает: хватает за руку и тянет за собой, ломясь сквозь кусты, словно обезумевший лось, и непрерывно вереща:
– Там хмарь! Хмарь! Спасайтесь! Хмарь!
Крик ввинчивается Серому в уши, подстегивает страх, и тот бежит, уже почти веря, что граница прорвана и на них наступает рыжая смерть. И судя по тому, что за спиной на пару секунд воцаряется тишина, а потом топот, Тимуру верит не только он.
Они успевают подлететь к кладбищенской ограде, когда Руслан и его люди спохватываются, но все еще не стреляют:
– Стойте! Придурки, это просто трава! Жухлая трава!
По зычному басу Серый узнает Петровича, и в голову стучится мысль, что это их последний шанс остановиться и сохранить жизнь, пусть и выставив себя полными кретинами. Но Тимур уже одолел чугунный частокол и, самым святотатственным образом встав на гранитное надгробие, протягивает раскрытые ладони навстречу. И Серый по его примеру с разбега преодолевает забор, не оставляя себе выбора.
Тимур помогает ему спуститься на землю, легко спрыгивает сам и тут же сгибается в три погибели, утягивая Серого за ненадежное укрытие могил. Какое-то бесконечное мгновение Серый видит его карие глаза совсем близко. Они огромные, шальные, с пляшущими огоньками в глубине. То ли истерика, то ли веселье – не понять.
– Двигаем, – шепчет Тимур и быстро перебирает ногами, стараясь не высовываться из-за стройных рядов крестов и оград.
– Идиот! – отвечает Серый.
Вторя шепоту, из-за забора летят матерные кружева и топот – до Руслана и его людей доходит, что их надули.
– Суки! Найду – прибью! – рычит Петрович.
– Только тихо. Задушим – и дело с концом, – добавляет Руслан, и его голосу, полному ледяного спокойствия, очень легко поверить.
– Ты гляди, на кладбище решили спрятаться! – почти умиляется Сан Саныч. – Нести не надо будет!
Раздается шорох, хруст веток – забор не стал преградой для вооруженных людей. Серый чувствует их приближение каждым сантиметром кожи и ускоряет шаг. На корточках, согнувшись, бежать не получается. Единственное, что спасает их от немедленной казни, – пятнистые ветровки, застиранные и теряющиеся на фоне свежеокрашенных оградок, столов и скамеек. Они с Тимуром углубляются в кладбище так быстро, как только позволяют неудобные позы и узкие дорожки. Порой приходится прижиматься друг к другу, чтобы не вылететь на открытое место, и тогда Серый может прочитать непечатные слова на беззвучно шевелящихся губах Тимура.
«Как бы сейчас пригодились странные вороны! Всё внимание перетянули бы на себя, и мы бы спокойно спрятались!» – мелькает мысль.
Чем дальше они с Тимуром уходят, тем гуще заросли, выше деревья и древнее могилы. Среди вековых сосен мелькает каменная стена, и внутри у Серого все екает. Стена – это непонятно. Стена – это либо укрытие, либо непреодолимый тупик.
Еще пара шагов – и перед ними расстилается самая старая часть кладбища. Хозяева, очевидно, либо не успели, либо не захотели ее реставрировать. Могилы соответствуют своему времени: прогнившие кресты, облупившиеся памятники, осыпавшиеся надписи, которые невозможно прочитать. И, конечно же, часовня. Она оказывается довольно большой, наверное, это была даже церковь. Никакого голубого столпа нет, даже блеска не наблюдается, но она все равно мистически страшна: обшарпанная кладка, пустые окна, полуразрушенная лестница, ведущая прямиком в темное нутро, и обвалившийся, когда-то позолоченный купол. Когда-то давно люди подходили к ней через старинные чугунные ворота с ажурной аркой. Сейчас этими воротами явно никто не пользуется: створки замотаны цепями, а вьюн высох и болтается сухими ветками на завитушках. Они мертвы и холодны даже на вид. Наверное, Тимур и Серый могли бы перелезть через ворота или попробовать разомкнуть звенья цепи, но это слишком долго. Мужики за спиной топочут, громко матерятся, слышится лязг передергиваемых затворов. Они идут за ними, неотвратимые и безжалостные, как само время.
Серый дрожит и закусывает губу, чтобы не выпустить позорный скулеж. Пейзаж и так – само воплощение бренности любого бытия, а в сочетании с опасностью за спиной создает полное впечатление того, что Серого с Тимуром пригнали прямо к вратам царства мертвых. И от этого сходящее с ума сердце колотится еще быстрее, а от ужаса становится трудно дышать.
– Смотри! – шепчет Тимур и показывает на могилу с двумя мраморными ангелами, которые держат у ног скрижаль.
На каменной плите выбита надпись, но продираться сквозь дореволюционный алфавит нет ни времени, ни желания. Мимолетный взгляд успевает выцепить из мешанины букв лишь имена и даты: «Грозовы Захар и Ефим, 4 августа 1800 – 18 сентября 1818».
Белые лица ангелов знакомы, но Серый отмахивается от смутного ощущения узнавания. Он не раз видел ангелов – их всегда изображали похожими. Да и не до них сейчас: чужие идут, чувствуя себя хозяевами положения. Еще чуть-чуть – и выйдут к ним.
Взгляд сам собой впивается в руины. Вполне возможно, что там внутри безопасно, да и на лестнице совсем нет листьев, словно ее…
– Чистят, – вторит Тимур мыслям Серого. – Пошли, может, двери можно закрыть!
Поднимаясь по лестнице, Серый с тоской понимает, что эти стены их не спасут: окна выбиты, дверей нет. Заходи, бери, что хочешь.
Первое, на что падает взгляд внутри часовни, – ослепительно-белая рубашка на коленопреклоненном хозяине. Тот, услышав шаги, вскидывает голову, и по светлым волосам Серый узнает Юфима.
– Что… – начинает хозяин, поднимаясь с колен и захлопывая книгу.
Забыв обо всем, Серый шикает и машет руками. Юфим мгновенно замолкает и вопросительно поднимает брови. Он спокоен и расслаблен. От него во все стороны струится нечто сказочное, эфемерное и могучее, чему нет названия. От одного присутствия хозяина полуразрушенная часовня превращается в прекрасное и надежное убежище. У Серого нет сил на сопротивление, он только может встать и беспомощно тереть виски в безуспешных попытках сбросить гипноз. Тимур же выпучивает глаза и машет рукой за спину:
– Там!.. К нам!..
Он захлебывается воздухом, и слова застревают, толкаются в нем, смешиваются в невнятные междометия и звуки. Юфим с полминуты ждет, но у Тимура тоже не получается справиться с собой.
– Право слово, Тимур Ильясович, успокойтесь, выдохните, – наконец говорит хозяин, и его звонкий голос разносится по часовне ужасающе громким эхом. – Снимите головные уборы, вы все-таки находитесь в храме.
– Это там! – тут же раздается крик с улицы. – Ого! Вот это да!
Шаги и бряцанье оружия становятся совсем близко, и от страха душа Серого падает в пятки. Он готов забиться в самую маленькую щель, лишь бы их не нашли. В сумраке руин белеет лицо Тимура, и на нем видны лишь огромные, полные первобытного ужаса глаза.
А Юфим говорит, словно на улице ничего не происходит:
– Господа, право слово, у вас такой вид, словно вы увидели призраков…
– Эй вы, выходите по-хорошему! – кричит Сан Саныч. – Или стреляем на счет три!
Хозяин даже бровью не ведет, все такой же доброжелательный и спокойный.
– …Не волнуйтесь… – говорит он безмятежно.
– Раз! – орет Сан Саныч с улицы. – Предупреждаем в первый и последний раз!
По ушам бьет выстрел – и пуля выбивает крошку в потолке прямо над головой Юфима. А тот все улыбается, словно на кладбище, кроме Серого, Тимура и его самого, больше нет ни единой живой души:
– …пока мы с братом здесь…
– Два!
Сюрреализм происходящего крутит и выворачивает сознание, словно мокрую тряпку. Серому так страшно, что он даже крикнуть не может.
– …вам ничего…
– Три!
Шаги раздаются прямо за спиной.
– …не угрожает.
Чужое дыхание шевелит волосы на затылке, или они шевелятся сами, Серый не понимает. Его колотит от ужаса.
– Так что же случилось?
– Всё, падлы! Вам…
Тишина за спиной наступает резко, словно выключается запись. Лишь шелестят ветви деревьев, хлопают птичьи крылья, да где-то далеко поет соловей. Больше никаких звуков нет.
У Серого кружится голова, ноги дрожат, в голове стоит звон, больше похожий на панический визг внутреннего голоса. Он ждет, что его затылок взорвется от выстрела в упор и все поглотит милосердная тьма смерти…
Но ничего не происходит. На кладбище тихо и удивительно мирно.
После выжидательной паузы Юфим качает головой:
– Что ж, очевидно, вы слишком потрясены чем-то. Похоже, вам нужно время прийти в себя. Отдышитесь. Я подожду вас на улице.
И, обойдя Серого по дуге, хозяин выходит из часовни. За спиной звучат лишь его легкие шаги. Серый и Тимур остаются одни в полуразрушенном зале, пустом и темном. Они переглядываются. Глаза у Тимура огромные, перепуганные почти насмерть. Он наклоняет голову, прислушиваясь к тишине за окнами, и неуверенно спрашивает:
– Эй? Вы там?
Серый уверен, что там, на месте людей Руслана, пусто. Он чувствует это всей кожей и шепчет:
– Там никого нет.
– Ага… – соглашается Тимур таким же шепотом, сглатывает и добавляет: – Но смотреть я не хочу.
Серому тоже не хочется. Но посмотреть надо.
– Давай вместе, – предлагает он. – На три.
– Давай. Раз, два, три!
Голова поворачивается неохотно, словно несмазанный механизм. Глаза невольно распахиваются еще шире. Серый готов увидеть на выходе что угодно, хоть ожившие статуи, или саму хмарь…
Но там никого нет: ни хмари, ни Руслана с его людьми, ни их вещей. На пороге лишь стоит Юфим, сложив руки за спиной и подставив лицо ветру, светлый, почти светящийся в лучах заката.
– Лучше бы это была хмарь, – дрожащим голосом говорит Тимур. У него отчетливо стучат зубы.
Серый с ним согласен как никогда. Исчезновение пробирает до печенок, пугает даже сильнее хмари. Ведь хмарь видно, у нее есть правила, с ней можно как-то бороться. Но что делать с таким? Вообще с чем?!
– Эт-то, наверное, хозяин, – выговаривает Серый, слегка заикаясь. – Это он. Точно он что-то сделал.
«А может, мы только что умерли. Просто не заметили этого», – проползает в голове зловещая мысль.
– Юфим Ксеньевич… – дрожащим голосом говорит Тимур.
– Да? – тут же откликается хозяин.
Тимур вновь сглатывает и бросает на Серого короткий острый взгляд. В этом взгляде умещается все, что только способен испытывать человек, но больше – облегчения. Хоть от пережитого ужаса все еще колотит, а колени подгибаются, Серый тоже выдыхает.
– Спасибо, – вразнобой говорят они с Тимуром.
Юфим удивляется:
– За что? Я же ничего не сделал! – и машет рукой, спускаясь к могилам: – Вечереет. Позвольте проводить вас до дома. И я настойчиво попрошу вас не оглядываться, пока мы не минуем ворота. Будьте любезны, исполните мою просьбу, хорошо?
Серый и Тимур идут за Юфимом. Они не оглядываются, но все равно видят, что над ними кружат три молчаливых тихих ворона.
У ворот кладбища их встречает Зет.
– О, доброго дня, Сергей Алексеевич, Тимур Ильясович!
Старший хозяин улыбается самыми кончиками губ, будто бы чуть снисходительно. И хоть его лицо по-прежнему неразличимо, Серый видит цвет глаз: пронзительно голубой, почти нечеловеческий.
– У вас такой вид, словно вы увидели привидение, – замечает Зет. – Выдохните, Сергей Алексеевич, и успокойтесь. Мы с братом всегда будем здесь. С нами вы в безопасности.
Серый не выдерживает и нервно хихикает, едва сдерживаясь, чтобы не ляпнуть что-нибудь нелепое, подчеркивающее схожесть мыслей хозяев, вроде «Телепатия, телепатия, у вас к ней симпатия». Зет не обращает внимания на его смех и небрежным жестом отодвигает Тимура в сторону, протягивая руки к брату – на кружевных манжетах вспыхивает россыпь белого бисера.
А Юфим, покинув кладбищенскую землю, вновь лишается сил и доверчиво, даже не оглянувшись, падает спиной. Зет подхватывает его с такой легкостью, словно он весит не больше картонной коробки. Юфим с облегченным вздохом опускает голову на плечо близнеца и закрывает глаза.
– В следующий раз иду я, – говорит Зет безапелляционно.
Юфим молча кивает.
– Тут были чужаки. Они исчезли, – говорит Тимур настырно. – Это вы сделали, да? Как у вас это получилось?
Юфим не обращает внимания на него. Он, бледный и слабый даже на вид, тихо лежит на руках близнеца и кажется уснувшим. Отвечает Зет, и его голос источает снисхождение, словно он объясняет прописные истины маленькому настырному ребенку:
– Я ничего не сделал с вашими незваными гостями, Тимур Ильясович. Вот, хоть спросите у моей соловушки, – и он кивает в сторону рощи, откуда слышится соловьиная трель.
– Они не могли исчезнуть просто так!
– А кто сказал вам, что они исчезли просто так? – улыбается Зет. – Всё происходит здесь от человеческих желаний, Тимур Ильясович. Мы с Юфимом Ксеньевичем ничего не решаем – всего лишь следуем за ними.
Серый не успевает толком осознать, что именно скрывается за словами хозяина, – тот задумчиво добавляет:
– Ах да! Кажется, я видел в саду Олесю Дмитриевну, когда направлялся сюда. Она так тихо сидела на скамейке. Я прошел мимо, не стал беспокоить, но сейчас мне мнится, что следовало задержаться…
При упоминании любимой девушки Тимур сразу же перестает стучать зубами и думать о таинственном исчезновении чужих.
– Олеся? Олеся здесь? – оживленно спрашивает он.
– Да. Бедняжка, видимо, хотела рассказать нам о вооруженных незнакомцах, которые захватили вас в плен, но что-то ее остановило. Мы обещали не вмешиваться в ваши дела, но оставить странное поведение девушки без внимания не можем. Мы воспитаны по-другому, – чопорным тоном отвечает Зет и кивает в сторону пруда, туда, где на противоположном берегу между деревьев виднеется пестрый ковер из цветов. В пруду отражаются густые сизо-белые облака, хотя над головой висит чистейшее голубое небо.
– Ага, спасибо! – радостно восклицает Тимур и мчится вперед.
– Вы найдете ее на скамейке у ивовой беседки! – кричит Зет ему в спину и сокрушенно вздыхает. – Никаких манер.
Серый думает о том, что перед хозяином они на самом деле выглядят дикарями. Это кажется невероятно смешным: и исчезновение Руслана с его людьми, и странный сюрреалистический пруд, и сад, и пышные белоснежные рукава с кружевными манжетами, и светский тон. Серый смеется громче, смелее, хохочет до слез. Потому что если не высмеять страх, то тогда станет невозможно жить.
Звонкая пощечина обжигает болью, оглушает и вышибает истерику. Серый трет щеку, выпрямляется и распахивает глаза. Юфим невозмутимо опускает ладонь, откидывается на плечо брата и не спрашивает – осведомляется:
– Ну-с, голубчик, не желаете ли отведать нашего чая? К нему рекомендую заварные пирожные – вернейшее средство для расстроенных нервов.
– Я не голубчик, – цедит Серый.
– Прошу прощения, я не хотел вас оскорбить, – Юфим вяло дергает плечом и вновь прикрывает глаза. По его лицу разливается болезненная бледность, на лбу блестит испарина, дыхание становится прерывистым и тяжелым, словно удар вместе с истерикой вышиб и последние силы.
Зет обеспокоенно смотрит на него, ускоряет шаг и бросает Серому:
– Раз вы не желаете наших пирожных, советую присоединиться к вашему приятелю. Сдается мне, ему сейчас понадобится поддержка.
Сразу же после этих слов со стороны сада раздается крик. Нет, не крик – жуткий больной вопль, который не может принадлежать человеку:
– Олеся! Олеся! Олеся, открой глаза, Олеся-а-а-а!
Серый еще не понимает, что кричит Тимур, а ноги уже несут его по берегу пруда в самое сердце цветущих тюльпанов, флоксов и пионов, где виднеется согнутая над скамейкой фигура. Взгляд выхватывает детали: профиль Тимура с раскрытым ртом, его руки, которые трясут Олесю, светловолосая голова безвольно мотается вперед и назад, слишком легко, слишком безвольно, и шея кажется странно надутой, из вялых рук выскальзывают таблетки и падают на траву, и совсем недалеко над цветами летают пчелы…
Серый еще не добегает, а понимание уже накрывает его, топит в черной безжалостной глубине вины.
Олесю искусали пчелы, а спасительную таблетку от аллергии она не приняла. Просто не успела.
И теперь она мертва.
Серый останавливается, словно налетает на стену. Колени подламываются, в ушах шумит. Он хватает воздух ртом, еще не прочувствовав ужас до конца, когда Тимур прижимает Олесю к себе и надрывно кричит в сторону хозяев:
– Верните ее! Верните немедленно! Я хочу, чтобы она осталась жива!
Зет останавливается, поворачивается – и весь сад сдвигается вместе с ним. Деревья, цветы, беседка – все изгибается и закручивается в спираль перед Серым. Его ведет. Кажется, он падает на землю – голова приземляется на что-то жесткое, пахнущее травой. В воздухе разливается послегрозовая свежесть озона.
– Я услышал ваше желание, Тимур Ильясович, – грохочет в ушах голос хозяина.
И мир окончательно темнеет.

Глава 11

Серый выпутывается из тьмы тяжело. Она не хочет его отпускать, все царапает и пытается затащить назад. Но едкий запах настойчиво возвращает обратно в жестокий мир.
Первое, что Серый чувствует, – боль в затылке. Он со стоном переворачивается на бок, уходя от противного запаха, приподнимает руку и, прикоснувшись, наконец-то открывает глаза. Пальцы нащупывают на затылке небольшую влажную ссадину.
– Ох, ну что же вы так, Сергей Алексеевич! – раздается над ним укоризненный голос.
По хрипотце Серый узнает Зета и невольно вздрагивает, когда холодные пальцы хозяина пробегаются по волосам. Ощущение очень неприятное, словно от лапок огромного паука. Серый ежится, садится, цепляясь за изогнутую ручку скамейки, видит Тимура и вспоминает.
– А где?..
Духа, чтобы произнести имя Олеси, у него не хватает.
Тимур же, хладнокровный, тихий, будто бы даже спокойный, выгибает бровь и спрашивает с удивленным видом:
– Кто? Руслан и Ко? Понятия не имею! Ты споткнулся и сильно приложился головой, Серый. Не кружится?
Серый недоверчиво смотрит на него и не видит ни малейших следов истерики: ни опухших от слез глаз, ни красных следов – ничего. Но он видел труп Олеси, Олеси, погибшей от укуса пчел!
Но рядом нет ни тела, ни таблеток, ни даже пчел. И Юфима тоже нет.
Пока Серый оглядывается, пытаясь понять, что настоящие воспоминания, а что бред подсознания, Тимур помогает ему усесться на скамейку и прижимает к затылку что-то холодное. Серый ойкает, машинально тянется потрогать и натыкается на влажную ткань.
– Не скачи, а то кровить начнет, – предупреждает Тимур и водит пальцем перед носом, заглядывая в глаза. – Эй, точно не кружится?
– Перестань, – морщится Серый и отмахивается от маячившего пальца. – Ничего у меня нет.
– А бухнулся знатно, – замечает Тимур.
– Слушай, Тим… – Серый мнется, желая спросить, но на ум не приходит ничего внятного. – Мы же были у кладбища?
– Мы сюда пришли. Зету Геркевичу понадобился какой-то цветок, – поясняет Тимур с лету.
И от этой поспешности смутные подозрения поднимаются с новой силой.
– А Юфим?..
– Так вот он, – Тимур с готовностью тычет пальцем за скамейку.
Заглянув за нее, Серый видит Юфима, безмятежно спящего прямо посреди цветущих ландышей.
– А… Как же? – лепечет Серый, слышит свой беспомощный тон и, разозлившись на себя, замолкает.
Вопросы об Олесе сталкиваются, путаются между собой и никак не находят выхода.
– Сергей Алексеевич, вы сильно ударились головой. Ничего удивительного, если в вашем сознании сейчас наблюдается… некая каша, – любезно поясняет Зет.
В его голосе, улыбке и глазах читается предупреждение, которое отзывается в теле вспышкой страха. Серый невольно оглядывается на Тимура, но тот просто сидит и держит на его затылке холодную ткань, равнодушный и спокойный до мурашек.
– Да, пожалуй, так и есть, – кивает Серый.
Улыбка у Зета становится чуть теплее.
– Вот и славно, – кивает он и, взглянув в сторону пруда, выпрямляется и поправляет свой классический черный жилет. – О, а вот и наш должник! Легок на помине!
Серый поворачивает голову за секунду до того, как со стороны пруда выскакивают Михась, Прапор и Василек. Прапор и Михась сжимают автоматы. Василек на бегу вытирает кровь со щеки. Увидев Серого и Зета, они останавливаются и тяжело дышат.
– Здрасьте, – кивает Прапор хозяину между глотками воздуха. – А где… эти?
Зет изящно выгибает темную бровь и смотрит с искренним недоумением.
– Кто?
– Ну… мужики… с оружием, – Прапор оглядывается и, поняв, что никого из чужих нет, сгибается пополам, опершись руками о колени. Автомат повисает на ремне и тяжело качается. – Фух! Серый?
– Исчезли они, – бурчит Серый. – Не спрашивайте. Я понятия не имею, куда и почему!
Со стороны усадьбы раздаются шаги, и из-за скамейки, сладко зевая, выныривает Юфим.
– Олеся Дмитриевна, зачем же вы вышли? – журчит его звонкий голос.
И в ответ Серый слышит то, от чего его прошибает ледяной ужас.
– Я устала там сидеть!
Серый забывает, что нужно дышать, и врастает в скамейку. Голова проворачивается с трудом, словно несмазанный механизм. Он видит Олесю, чистую, свежую, с цветочным венком в волосах и легком светлом платье чуть ниже колен. Она идет от ивовой беседки, подскакивает на каждом шагу и улыбается.
Живая. Здоровая.
Тимур подрывается ей навстречу, подхватывает и кружит – светлая ткань подола описывает красивый круг. Олеся визжит в притворном недовольстве, потом смеется, а Серый не может оторвать от нее глаз.
Ведь он же видел, что она была мертва! Или… Не была?
Пока Серый пытается осознать и принять то, что девушка все-таки жива и даже здорова, Прапор окончательно расслабляется и садится прямо на дорожку. Михась еще секунду водит автоматом, не зная, куда целиться, а потом тоже садится рядом с Прапором. Василек внимательно рассматривает хозяев. Те встают рядом друг с другом, и от них волнами расходится умиротворение. Чем дольше Василек смотрит, тем сильнее разглаживается его лицо. Ему спокойно, не хочется бояться, мир в его глазах становится ярче и чудеснее, как и у Михася с Прапором – Серый по себе знает это, ведь тоже чувствует, и невольно расслабляется. Ощущение странное. Разум все понимает, но наваждение не дает обеспокоиться, и ожившая Олеся плавно, но неотвратимо становится чем-то повседневным и обычным.
– Прапор, Михась, Серый! Как хорошо, что вы целы! – Олеся легко подбегает к Серому, обнимает его за шею.
– Как ты добралась сюда? – спрашивает он, забыв о том, что хотел задать другой вопрос.
– Когда они все зашли в дом, вылезла из тайника и ушла огородом! – весело отвечает она, обдавая цветочным ароматом, и тут же отшатывается. – А… Почему этот здесь?
Олеся по-детски капризно кривит нос и тычет пальцем в Василька.
– Потому что он – друг Михаила Денисовича, – терпеливо объясняет Юфим. – Тимур Ильясович пожелал оставить его с нами. Остальные, как вы и просили, отныне бороздят просторы Кудыкиных гор в Липецкой области. Правда, помидоры там, наверное, уже не растут. И воровать их не у кого.
– Ой, а они что, правда есть? – смущается Олеся. – А я просто так ляпнула…
– Мне следовало истолковать ваш ответ как желание убить? – уточняет Юфим, прищурившись.
В его голосе звучит угроза. У Серого на секунду холодеет в животе, но Олеся, отрицая, уже машет руками и тараторит:
– Нет-нет! Вы что? Просто когда вы спросили «куда?», я не смогла ничего придумать, вот и ответила… как моя бабушка отвечала… Когда посылала…
Тимур звонко хохочет. Серый, Прапор и Михась подхватывают. Спустя еще пару секунд к ним присоединяются и хозяева. Один Василек молчит и стоит с озадаченным и несколько блаженным лицом.
Они долго смеются. Тимур сыплет дурацкими шутками, вызывая всё новые взрывы хохота. Хозяева терпеливо ждут, когда напряжение схлынет, их голоса журчат, словно ручьи, успокаивают взбудораженные нервы. Заходит речь о долге Михася. И тут начинаются проблемы.
На вежливую просьбу исполнить долг Михась передергивает затвор автомата и отвечает:
– Не-а. Я не дурак.
Серый с Тимуром смотрят во все глаза, Прапор, который собирался встать со скамейки, замирает на середине движения и медленно опускается назад, приглушенно ахает Олеся. Хозяева озадаченно смотрят на Михася, который поглаживает автомат. Спины у них выпрямлены, улыбки исчезли с лиц. Михась же расслаблен и весел.
– Михаил Денисович, вы понимаете, что нарушаете собственное слово? – спрашивает Зет.
– Михаил Денисович, вы проиграли спор, – напоминает Юфим, глядя исподлобья. – Вы обязаны стать нашим рабом на этот месяц.
Дурман выветривает из головы в мгновение ока. Серому становится страшно не только смотреть – вообще быть рядом. Хоть видимое преимущество на стороне Михася, на самом деле хозяева опаснее. Направлять на них оружие – все равно что угрожать плеткой морю.
Так думает не только Серый. Прапор неодобрительно качает головой. Олеся бочком отодвигается за спину Серого. Тимур так вообще вертит пальцем у виска с тихим шепотом «Самоубийца!». Только Василек ничего не понимает и потому молчит.
– Мое слово. Хочу – даю, хочу – назад забираю, – расслабленно говорит Михась и поводит автоматом. – Это не вы принесли, а Руслан с его людьми. Мы отобрали в бою. Я вам ничем не обязан, и проиграли вы. Так что сняли с себя кружавчики и пошли поливать нам огород!
Слова Михася не укладываются в голове у всех, в том числе и у Серого. Тем более у Серого. Его так и подмывает оттолкнуть Михася, а потом развернуться и долго кланяться хозяевам до земли, прося прощения за идиота…
Сергей понимает, что стоит, глядя в глаза Зета, и отступает. По лицу хозяина проскальзывает досада, но он не настаивает и отводит взгляд.
– Миша, попридержи коней… – начинает Прапор, но Михась его перебивает:
– Нет уж, я не собираюсь прогибаться под этих пацанов! Усекли, чувачки?
Серый, уже сделавший шаг, замирает, когда оружие нацеливается в лицо Юфиму.
– Хорошо, мы все насчет вас поняли, Михаил Денисович, – голос у того не испуганный, а скорее расстроенный. – Вопрос долга снимается. Вы нам ничего не должны. Однако мы же не исполним ни одной вашей просьбы и, когда вы попросите помощи, откажем.
– Вы не врубились? – нарочито удивленно тянет Михась и лязгает затвором. – Вы теперь мои рабы, мне не придется ни о чем просить. Будете возражать – башку прострелю.
– Миша! – рявкает Прапор.
Тимур настойчиво тычет пальцами в бок Серому, но тому слишком страшно отвести взгляд от хозяев и Михася.
– Это мои разборки, Прапор, не лезь, – говорит Михась лениво.
Юфим делает шаг навстречу, и автоматное дуло упирается ему в грудь.
– Раз так, стреляйте, Михаил Денисович.
Наступает оглушительная тишина. Тимур в последний раз тычет в спину, да так и оставляет руку там – Серый не обращает внимания. В его памяти вновь всплывает внезапное исчезновение Руслана и людей со всей их амуницией. Тело непроизвольно напрягается, глаза распахиваются шире и начинают слезиться – моргать становится жутко. Ведь если по желанию ожила Олеся и исчезли чужаки, то что же будет с Михасем, захоти того хозяева?
А Юфим ждет, не сводя спокойного взгляда с Михася. Зет не вмешивается, а на его губах играет ироническая, даже чуть предвкушающая улыбка.
Серый замечает, что Юфим заводит руку за спину и переплетает с братом пальцы. Он скорее огорчен, чем испуган, это видно всем. А Зету словно бы и нет никакого дела до того, что еще чуть-чуть – и прогремит выстрел. Он смотрит за плечо Михася, на Василька. И Василек зачарованно стоит под его взглядом, чуть покачиваясь, словно кролик перед удавом. Зет медленно наклоняет голову набок, и Василек плавно повторяет за ним, словно отражение.
Михась этого не видит. Он занят Юфимом. Его палец напрягается, соскальзывает на спусковой крючок, челюсть сжимается так, что на скулах ходят желваки… Серый замечает, что Прапор плавно и одновременно с этим быстро вскидывает руку – сбить прицел в сторону, – но не успевает…
– Миша, ты не рад меня видеть, да? – тоном обиженной принцессы выдает Василек и шмыгает носом.
Слова производят прямо-таки волшебный эффект. Михась моментально меняется в лице, опускает автомат и оборачивается с изумленным:
– А?
Серому тоже хочется округлить глаза и сказать с глупым видом: «А? Михась тут убивать собрался, если ты не заметил!»
– Ну да, – продолжает Василек, оскорбленно скривив губы. – Конечно, у тебя тут беременная жена, рабы, а я шарахался неизвестно где и… и вообще!
Выдав этот спич, он разворачивается и идет обратно в деревню, надменно вскинув голову. Все смотрят ему вслед, потеряв дар речи. Тимур и Олеся издают странный звук: то ли испуганный писк, то ли изумленное кряканье. А Михась, досадливо цедит в сторону хозяев: «Ладно, черт с вами!» и бросается за другом.
– Василий, ты куда это? Василий, стоять! Стой, кому говорю?!
А в спину им летит тихий голос Зета:
– Бойтесь своих желаний, Михаил Денисович. Их простота слишком сложна, а спор… Стать рабом вы всегда успеете.
Михась не слышит – он догоняет, хватает Василька за локоть, но тот выдирается, обжигает злющим взглядом так, что пробирает даже Серого, и орет в полный голос:
– С какой это стати я должен тебя слушаться, а? У тебя теперь вон, целый табун! И Прапор, и беременная жена, и эти два мажора! А я буду свободен, словно ветер! Вот наберу воды – и свалю отсюда к чертовой бабушке!
Он разворачивается, выдирается, но Михась хватает его за косу, наматывает ее на руку и отвешивает смачную оплеуху. Василек дает сдачи. Завязывается драка.
– И пусть только смерть разлучит вас! – говорит Тимур с умилением и получает подзатыльник от Прапора. – Ай! За что?
– За длинный язык, – отвечает Прапор и поворачивается к хозяевам, флегматичным донельзя. – Извините, пожалуйста. Мы пойдем.
– Тимур Ильясович, и вы не хотите нас благодарить? – с искренним огорчением спрашивает Юфим и откидывается назад, сильнее наваливаясь на Зета. Черты его лица расплываются, вновь не давая рассмотреть все целиком, видно только испарину и нехороший бледный цвет лица.
Серый сглатывает и чувствует, как с этим глотком в живот падает колючий комок. Страх поднимает голову, пробивается сквозь навеянное спокойствие. «Мне привиделось», – уговаривает себя Серый, но не получается. Он видит, что Тимур бледнеет, видит Олесю, которая смотрит на Михася и Василька, испуганно прижав руки к щекам. Она нервно кусает губы, переминается с ноги на ногу – одним словом, ей так и хочется вмешаться, но никто не двигается с места, поэтому и она тоже просто наблюдает со стороны. Живая, а ведь совсем недавно была мертвой.
– Я… Конечно, я хочу, – тянет Тимур, а потом выдыхает и кивает уже решительнее. – Только не знаю, как отблагодарить за такое. Ведь сыграть на виолончели будет недостаточно?
В последнем вопросе Серому чудятся заискивающие нотки. Близнецы переглядываются, и Юфим качает головой, уже куда более радостный, чем пару минут назад.
– Боюсь, что так. Пойдемте с нами, Тимур Ильясович. Не стоит волноваться, мы задержим вас всего лишь до завтрашнего утра, – они коротко кивают Серому и Прапору, отвешивают изящные поклоны Олесе. – До встречи. Олеся Дмитриевна, завтра утром мы ждем вашу благодарность.
Стоит только Юфиму и Зету завладеть вниманием девушки, как она тут же расслабляется и расплывается в безмятежной улыбке. Серый трет лоб и уши, отводит взгляд, чтобы не зацепило и его. Страх вроде бы переборол гипноз, и голова соображает почти ясно, но все равно расслабленность и легкость не уходят до конца, а от хозяйских улыбок мир становится ярче и лучше.
– Да-да, конечно… – бормочет Олеся.
В последний раз оглянувшись на нее и Серого, Тимур уходит вместе с близнецами. Серому почему-то даже не хочется проследить за ними, хотя в животе ворочается нехорошее предчувствие. Прапор же разнимает Михася с Васильком и ведет всех домой, словно бы не замечая, что Тимура нет.
Василек капризничает и дуется ровно до ворот. А потом замолкает, и вид у него становится предобморочный. Михась с Серым подхватывают его под руки и усаживают на низенькую лавочку. Пепельно-бледный Василек хватает воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба, трясет головой, проводит по лицу дрожащими руками, стирая остатки морока. Сгибается и, чуть отдышавшись, выдыхает в шоке:
– Это что такое было?!
– Хозяева, – отвечает Серый и нервно смеется – тон выходит таким, словно одно-единственное слово способно все объяснить.
Василек смотрит. Губы у него скачут, в темных глазах загораются огоньки подступающей истерики.
– А где Руслан? Где остальные?!
– Отправились на Кудыкины горы воровать помидоры, – продолжает Серый с каким-то нехорошим, темным весельем. Ему почему-то хочется довести Василька до слез, увидеть, что не ему одному здесь непонятно и страшно. Ведь Прапор, Олеся и Михась до сих пор спокойны, слишком спокойны для тех, у кого прямо из-под носа исчезла целая группа людей! И Олеся! Олеся! Само ее присутствие заставляет нечто внутри выть в первобытном ужасе! – В Липецкую область. Скажи спасибо, что туда, а не на Луну.
– Но это же невозможно! – Василек обводит диким взглядом Прапора, Олесю и хватает Михася за руки. – Миша?!
– Тихо, не кричи. Олеся, пулей в дом, принеси воды, – велит Михась.
Олеся исчезает стремительно, только мелькает длинный подол ее светлого платья. В ту же секунду открывается окно, и мама подает Прапору чашку.
– А Юрий исчез, – говорит она спокойно, как бы между прочим. – Прямо из кладовки. Следы крови остались, а тела нет. Как сбежал, непонятно. Мы с Верочкой уже головы сломали.
Серый смотрит на нее, но мама только облегченно улыбается ему и всё, даже не выходит встречать. Но хозяев нет рядом с ней и не было уже давно! Как это, черт возьми, работает?
– Это я пожелала! – слышит Серый из глубины дома радостный голос Олеси. – У близнецов! Они любые желания могут исполнить, представляете?
– А-а… – тянет мама флегматично. – Ну, что-то такое я и предполагала. Сережа, с тобой все хорошо? Где Тимур?
– Хорошо, – вздыхает Серый. – А Тимур остался у хозяев.
Мама напряженно сводит брови, в глазах отображается мучительная работа мысли, и Серому даже кажется, что еще секунда – и она сбросит наваждение, но тут ее лицо разглаживается:
– А, крышу, наверное, чинить.
И на этом интерес к судьбе Тимура у нее пропадает. Она поднимает руку, и пистолет Юрия масляно блестит на солнце.
– Прапор, я оставлю его себе?
А тот даже бровью не ведет. Наоборот, смотрит с неподдельным уважением.
– Ты умеешь? – вопрос звучит так, что становится ясно – он задан лишь для галочки.
– Ага, – мама щелкает предохранителем, вытаскивает магазин и любуется аккуратным рядом патронов. – Муж научил. Он у меня в полиции служил. Да и вообще… Доводилось отстреливаться.
– Ну раз умеешь, то бери, – пожимает плечами Прапор. – Времена вон какие… неспокойные…
– Да вы тут что, все чокнулись?! – кричит Василек.
– Это не мы. Это мир, – серьезно отвечает Серый. – А все просто приспособились. Ты тоже таким станешь, не переживай.
– Не переживай?! – Василек заходится смехом, воем, из его глаз брызжут слезы.
Михась прижимает его голову к своей груди, гладит по грязным волосам и что-то шепчет, отчего тот затихает. Вой сменяется всхлипами. Прапор настойчиво уводит Серого в дом.
В коридоре на них чуть не налетает Верочка. В руках у нее большое полотенце.
– Ой, извините! Я там ванну для Василия набираю. Он, наверное, очень хочет помыться! Олеся опять в платье пришла, вы заметили? А Марина – железная женщина! Даже бровью не повела, когда этот  из кладовки исчез!
У нее радостная, веселая улыбка на губах, словно ничего не случилось. Только в глазах бьется смесь страха и настороженности, показывая, что на самом деле Верочке вовсе не до смеха.
– Ванна – это хорошо, – говорит Прапор и уходит на кухню. – У нас тут коньяка не осталось? Страсть как выпить хочется!
– Да! Там, на столе! – отвечает Верочка, все так же натянуто улыбаясь.
– Вера, – осторожно зовет ее Серый. – Я тоже не понимаю, что тут происходит. Зет и Юфим… Они тут вроде как джинны, насколько мы с Тимуром поняли. Исполняют любые желания.
Верочка втягивает воздух в грудь. Улыбка намертво приклеивается к ее лицу, руки накрывают живот.
– Но не настолько же любые, как говорит Олеся! – шипит она.
– Именно что настолько, – вздыхает Серый и добавляет: – Ты не переживай. Они добрые и без просьбы ничего не делают. Вроде как… ангелы, что ли? Видишь, мы все целые, ни с кем ничего не случилось.
– Ангелы, значит… – недоверчиво повторяет Верочка и вздыхает. – Да, на самом деле мне в них чудилось что-то такое… неземное… Но почему все такие спокойные? И где Тимур?
– Гипноз, чтобы не паниковали. К завтрашнему дню, думаю, все пройдет, – отвечает Серый. – А Тимур придет утром. Он… крышу в усадьбе починит. Ну, в качестве благодарности.
Верочка на мгновение зависает, видимо, пытается сопоставить Тимура и работу с крышей. Судя по недоверчивому выражению, музыкант и крыша друг другу параллельны и, как прямые, никогда не пересекаются.
– Тимур. Крышу. Ага. Ясно, – наконец, кивает девушка и вздыхает. – Тогда иди на кухню, там пироги еще остались и салаты. Поешь, а то ведь всё голодный…
Ее лицо снова озаряет улыбка. На этот раз настоящая, теплая, искренняя, хоть и уставшая. Серый улыбается в ответ, хотя не чувствует и доли той уверенности, которую показывает.
Василек успокаивается лишь через полчаса, когда Михась вливает в него остатки коньяка, а потом уходит в ванную, где долго-долго отмывается. Уже ближе к вечеру, когда жара спадает, а солнце начинает клониться ближе к закату, уже спокойный Василек выходит. Он благоухает мылом и шампунем и с наслаждением вертит головой. Роскошная темная коса обрезана под самый корень, затылок выбрит машинкой почти под ноль, только пряди спереди обрамляют лицо и опускаются до ушей. Выглядит непривычно. С такой стрижкой Василий кажется моложе. Если бы Серый не знал, что они с Михасем одноклассники, то решил бы, что Васильку не больше двадцати пяти.
– Как легко-то! – с наслаждением вздыхает Василек, ероша затылок. – Миш, косу не выбрасывай, пожалуйста.
На фоне темно-синего просторного халата его болезненная худоба видна особенно сильно. Жилистые руки болтаются в рукавах, как язык – в колоколе, а синяки под глазами превращают лицо в подобие черепа. Неформальная стрижка делает его похожим на подростка. Верочка жалостливо вздыхает и тут же усаживает Василька за стол. Он ест медленно, аккуратно, наслаждаясь каждым кусочком. Михась наливает себе чай и садится рядом. Темная состриженная коса, перехваченная простенькой резинкой, ложится в пакет.
– А почему раньше не обрезал? – спрашивает Серый. – И зачем тебе волосы?
– Не спрашивай, – вместо Василия отвечает Михась. – Вась, место мы тебе тут найдем. Но если хочешь, можешь и в отдельный дом поселиться.
– Не надо отдельный дом, – возражает Василек. – Я лучше здесь, со всеми. А волосы… – он улыбается Серому. – Жалко выбрасывать. Может, пригодятся?
Как и зачем могут понадобиться обрезанные волосы, Серый не представляет. Но по большому счету ему это безразлично, поэтому он кивает и замолкает.
– Тогда, наверное, тебе лучше поселиться с Прапором, – неуверенно говорит Верочка. – У него большой кабинет, есть место. А! Еще мы в кладовке матрац нашли. Хороший такой, большой. Его можно на пол положить, получится почти как кровать.
Василек пожимает плечами и поглядывает в окно.
Михась ненавязчиво двигается поближе к Васильку.
– Я думал, что ты… Что больше тебя не увижу. С твоей работой ты должен был пропасть одним из первых…
Василек дергает уголком рта то ли в неловкой улыбке, то ли в усмешке и опускает взгляд в чашку.
– А кем ты работал? – уточняет мама.
– У тебя замечательные серьги, Марина, – Василек подмигивает. Кривая усмешка перерастает в слабую улыбку. – Очень изящное серебряное обрамление. Видно, что делали на заказ, вручную. Судя по оттенку и огранке, это либо изумруды, либо качественная имитация. Если разрешишь взглянуть поближе, то я смогу определить точно.
Мама рассеянно трогает сережку.
– Это изумруды. От бабушки достался браслет, но большую часть камней она и прадед продали в голодные годы. Сын заказал переделку под серьги у какого-то знакомого… Ты ювелир?
Василек подпирает голову рукой и кивает. Из его тощей груди вырывается вздох.
– Только толку от этой профессии сейчас нет.
– Вообще, это очень настораживает, – говорит Прапор. – Михась заказал у хозяев оружие и патроны – на следующий день приходишь ты с компанией. Вы точно никого не встречали и ничего не получали?
– Нет, ничего не было, – мотает головой Василек. – Мы просто шли по трассе. Даже не заметили, как кончилась хмарь.
– И после хмари оказались здесь? – уточняет мама.
– Не сразу, – Василек трет уши, уголки глаз. Он выглядит откровенно усталым. Серого так и подмывает отпустить его в спальню, предложив одеяло. – Мы попали в лесополосу, шли по ней где-то полчаса и только потом увидели эту деревню. Руслан с Петровичем чуть с ума не сошли, потому что на карте ничего похожего не было. В итоге плюнули на карту и пошли смотреть холм. Он зеленый, яркий, его далеко видно, а тут вы… Что, конечно, странно, – он хмурится, глядя в чашку. – Ведь по логике здесь должно быть полно людей, не только вы. Деревня стоит на трассе. Через нее кто-то обязан ходить.
– Ты видел хозяев, – говорит Прапор философски. – Так что ничего удивительного, что другие группы вроде твоей выметались отсюда сразу же и ничего не помнили. Судя по тому, что я вчера увидел, хозяева могут завести людей прямиком в хмарь, и те замрут там в святой уверенности, что пришли к накрытому столу. Высший гипнотический пилотаж!
Серый смотрит на Олесю и думает о том, что близнецы могут и не такое.
– Ага, – поддакивает Олеся. – Опять вот платье на меня нацепили, а я даже не помню, как переодевалась! Только просьбу услать этих подальше… на Кудыкины горы… Наверное, Прапор, ты прав. Хозяева завели Руслана и его людей в хмарь, а нам стерли память.
«Неужели не помнишь? Они не только платье на тебя нацепили!» – так и подмывает сказать Серого, но он молчит.
– Да, похоже на то. Миша, а я ведь помню, что ты поступил как последний дебил, – добавляет Прапор. – Ну поработал бы месяцок у мальчишек, не переломился. У них же вон какой дом огромный, наверняка что-то делать надо, а ты угрожать вздумал. А если бы они и тебя вдогонку к Руслану отправили?
Михась морщится, отворачивается и, встретившись взглядом с Верочкой, начинает оправдываться:
– Да они сами виноваты – шибают сразу этим своим гипнозом всех без разбора! У меня от их штучек сразу весь самоконтроль летит к чертям. Я даже ни о чем подумать не успеваю!
В то, что от гипноза отшибает разум, Серый охотно верит. Но вот в то, что такое происходит именно с Михасем, – нет. Он прекрасно помнит, что и безо всякого гипноза Михась рвался «разобраться» с близнецами. Судя по скептическому взгляду, Прапор тоже не верит.
– Ты уж постарайся сдержаться в следующий раз, Михась! Тем более что у тебя теперь есть не только беременная супруга, но и Василий.
Тонкий намек на толстые обстоятельства не пропускает ни Василий, ни Михась, ни Серый, хотя Серому это совсем не нужно. Верочка же благополучно пропускает все мимо ушей. Она ничего не знает? Или ей это безразлично? Нет, наверное, все же не знает. Вряд ли такая девушка стала бы терпеть кого-то вроде Михася, про отношения и говорить нечего!
– Я помню, как… Олеся? – Василек вопросительно смотрит на Олесю, и та кивает. – Олеся говорила, что хозяева исполняют любые желания…
– Производят впечатление, – бурчит Михась в сторону.
– Справедливости ради стоит сказать, что до сих пор все просьбы они исполняли, – не выдерживает Серый. – Даже пчелами поделились. Всего-то надо – отблагодарить по-человечески…
Все смотрят на Серого с таким удивлением, словно только замечают. Мама явно глотает вопрос: «Сережа, ты что, уже здесь?» Верочка так вообще вздрагивает от звука его голоса и удивленно хлопает глазами. Серый, конечно, знает, что не является яркой и заметной личностью. У него даже есть определенный талант сливаться с местностью, чем он пользовался в школе, когда забивал на уроки. Но это явный перебор. Или же прокачанная скрытность – очередной привет от хозяев?
– Да, я тоже здесь, – вздыхает Серый и грустно смотрит в кружку.
Василек внимательно смотрит на него, на Верочку, на маму, которая спокойно складывает грязную посуду в посудомоечную машину, вновь останавливает взгляд на Сером и со вздохом трет лицо.
– Все-таки вы странные.
– Привыкай, – отвечает Серый, старательно вытирая со стола следы нашествия чужаков. – Тут всё странное.
А сумерки на улице густеют, собираются тучи. Ночью идет дождь, и капли уютно шелестят по крыше почти до самого утра. После отбоя Серый долго ворочается в постели, глядя на пустую кровать, но когда, наконец, засыпает, то спит крепко, без снов и просыпается удивительно рано – на небе еще видно звезды.
Тимур возвращается на рассвете, бледный, потерянный. Его непокорные, торчащие во все стороны кудри выпрямлены, острижены, и теперь на голове красуется такая же прическа, как у Серого. Серый выскакивает ему навстречу первым, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить остальных, и Тимур цепляется за него дрожащими руками. В карих, широко распахнутых глазах, плещется шок. Серый отводит его в баню, усаживает на скамейку и спрашивает:
– Ну что?
– Зашли в дом, пошли в комнату с роялем, – кое-как выговаривает Тимур бесцветными губами. – Я сказал, что немного умею играть на клавишных. Юфим попросил показать. Я сел за рояль, открыл крышку… и дальше ничего не помню. Ничего не помню, прикинь? – Он нервно хихикает и обнимает себя за плечи. – Проснулся в гостевом крыле – и сразу сюда. Вроде всё нормально, только вот причесон другой. И кости… как будто стеклянные…
Серый не спрашивает, но почему-то знает, что в усадьбе на одной из картин теперь не хватает еще одного человека.

Глава 12

Тимура трясет до тех пор, пока Серый не заводит его на второй этаж. Едва за ними закрывается дверь их комнаты, как Тимур опускается на свою кровать и отключается, не успев толком раздеться. Это походит на потерю сознания и даже немного пугает. Но первый порыв – бежать за аптечкой и будить – задавливает тихий настойчивый шепот внутреннего голоса: «Это всего лишь сон, пусть спит, не буди». Серый ослабляет ремень на джинсах, подкладывает подушку под стриженую голову и накрывает сверху покрывалом. Тимур лежит тихо и даже не сопит. Грудь едва шевелится, а на лице разливается бледность. Смуглая кожа подчеркивает тонкую, словно бы вырезанную из мрамора красоту и рвущееся изнутри сияние. Смотреть на такого Тимура приятно, а тронуть страшно – возникает иррациональная опаска, что он разобьется.
Серый хмурится и отходит на пару шагов. Он никогда не обращал внимания на красоту Тимура и уж точно не замечал никакого «внутреннего сияния». Теперь же с трудом отводит взгляд. И откуда это странное ощущение родства и радости, словно перед ним лежит брат?
«Наверное, это из-за того, что теперь мы оба прошли через хозяев. У нас теперь… больше общего», – решает Серый и выходит в коридор, переборов порыв подоткнуть покрывало.
Мимолетный взгляд в комнату выхватывает ослепительно-рыжие кудри, рассыпавшиеся по подушке, красивые и пылающие в лучах рассвета ярким пламенем. Завитки крупные, мягкие и хорошо подчеркивают смуглую кожу. Из-под полуоткрытых век сияют золотые радужки. Серый моргает, снова распахивает дверь, но Тимур вновь обычный парень, а волосы вновь самые заурядные, каштановые и даже вновь торчат мелкими завитушками в разные стороны. А глаза так и вовсе плотно закрыты.
«Показалось?» – сам себя спрашивает Серый и преисполняется уверенности, что нет, ни черта ему не показалось.
Он бредет на кухню, наливает себе чай и выходит на крыльцо, где долго сидит, грея руки об остывающую чашку. Солнце медленно выкатывается на небосвод, набирает силу. Из хозяйской рощи летит звонкое пение птиц, приветствуя начало нового дня. Цветы раскрывают лепестки, прохладный ветер шепчет в деревьях, стряхивает с листвы последние капли дождя. Напитанные влагой травы терпко пахнут зеленью. Утро чудесное, его не портит даже воронья стая, которая снова летает над кладбищем, молчаливая и жутковатая.
Серый впитывает в себя утро, глотает остывший чай и ни о чем не думает. Он устал думать и замечать.
Когда роса исчезает, а небо голубеет, расставаясь с последними огнями рассвета, в доме слышатся шаги. За спиной Серого скрипит дверь.
– Ой! – говорит Верочка и полушепотом спрашивает. – Ты чего тут?
– Не спится, – отвечает Серый и встает, едва не выронив пустую чашку. – Тимур пришел. Он весь день проспит, не буди, ладно?
Верочка кивает и, сладко зевнув, спрашивает:
– Ты Глашу подоить и накормить не догадался?
К своему стыду Серый осознает, что не только не догадался о Глаше, но и о курах начисто забыл, хотя петух несколько раз настойчиво горланил.
– А, ты же доить не умеешь… Но покормить-то надо было, – тянет Верочка, еще раз зевает, покрепче закутывается в халат и идет в коровник. Серый, устыдившись, идет следом за ней. На полпути она останавливается и оборачивается. – Как ты думаешь, они вернутся?
– Они? – на мгновение теряется Серый, а потом соображает, что «они» – это Руслан со своими людьми. – Вряд ли.
Верочка кивает. Ее взгляд устремлен на ворота, светлые глаза неподвижны, словно не видят или видят совсем не двор.
– Но могут прийти другие, – говорит она и зябко обнимает себя за плечи. – А Прапор даже караул не выставил. Сколько его знаю, он всегда такой. Вроде умный, знающий, неплохо руководит, но при любом риске сходит с позиции лидера и прячет голову в песок. Сразу видно – труженик глубокого тыла. Михась всю ночь ходил вокруг дома, сторожил, а ему хоть бы хны!
Серому хочется подойти, накинуть на нее куртку и заверить, что больше никто никогда ее не напугает. Но он только неловко топчется на месте и бормочет куда-то в пол:
– Михась теперь вооружен. Он защитит.
Верочка тяжело вздыхает:
– Скорее уж твоя мама…
– Что? – вскидывается Серый. При чем тут его мама?
Наступает пауза, которую тут же нарушает петух.
– Это ведь Марина пырнула этого… Юрия, – неохотно отвечает Верочка, глядя на Серого испытующе. – Когда Михась схватил автомат, Юрий попытался достать пистолет, но Марина воткнула ему нож в спину. А потом вместе с Прапором связала и заперла в кладовке. Даже никакую помощь не оказала.
Серый замирает, не понимая выражения на ее лице. Верочка осуждает? Или это настороженность? Вопрос, должна ли была мама оказать помощь человеку, который сунулся за пистолетом?
– Да, мама у меня боевая, – говорит Серый, гордо выпрямив плечи. – И я тоже кое-что могу.
Ему нечего стыдиться. В том безумии, в которое превратился мир сразу после пришествия хмари, невозможно было выжить и не запачкать руки. Тем более когда они остались вдвоем. Это Верочке повезло – ее все время защищали Михась и Прапор. У Серого и мамы такой роскоши не было слишком долго.
Верочка, видимо, доходит до этой мысли и смущается.
– Ну… это хорошо. Прапору она этим и нравится, – говорит она и, схватив первое попавшееся ведро, исчезает в коровнике – только дверь хлопает о косяк.
Серый пару секунд таращится ей вслед, гадая о причине такого поспешного бегства. В итоге ни к чему не придя, он вздыхает и идет кормить кур, а потом, надышавшись утренней прохладой, возвращается домой.
Там уже одуряюще пахнет свежим кофе, и совсем неважно, что у сонного Василька получилось совсем невкусно – Серый забивает горечь молоком и сидит в углу, пока народ просыпается и подтягивается на вкусный запах. Прапор достает яйца и встает за плиту, Михась подает приборы.
Вид у всех такой, словно вчера была грандиозная попойка и сейчас они расплачиваются жестоким похмельем.
Заходит Верочка, моет руки.
Мама ставит на стол блюдо со вчерашним салатом. Прапор озвучивает задачи на день. Все завтракают остатками вчерашнего пиршества. Олеся встает у плиты и с энтузиазмом принимается за тесто – она решает отблагодарить хозяев яблочным штруделем.
Серый не уверен, что штрудель – это приемлемая цена за возвращение к жизни, но не вмешивается и вместе с Михасем и Васильком идет на огород – поливать посадки.
– Вот, гляди, какое богатство! – гордо объявляет Михась Васильку. – Вот здесь у нас горох и фасоль, здесь репа…
Серый чувствует, как его глаза в буквальном смысле лезут на лоб, несмотря на всю усталость от постоянного удивления. Все их вчерашние семена не просто проклюнулись – они вымахали в полноценные растения и издевательски кивают на ветру цветами и завязями. Михась же ведет себя так, словно выросшие за одну ночь растения – это в порядке вещей. Его больше интересует другое.
– …а где Прапор? – спохватывается он.
– В мастерской, кажется, – отвечает Василек.
– Он просто бросил на нас огород и пошел в мастерскую? – недоверчиво уточняет Михась.
Вместо ответа из глубины дома, там, где стоит пристройка, доносится едва уловимый звук какого-то столярного прибора. Василек пожимает плечами. Михась хмурится, что-то бурчит сквозь зубы, но не идет скандалить и закапывается в посадки.
А Серый не может прийти в себя. Огород, мистическим образом выросший за одну ночь, – это слишком. Если Олесю еще можно как-то объяснить – в конце концов, она действительно могла быть жива, – то как объяснить растения? Целый огород!
Грядки красиво очерчены, каждый кустик держит у колышка веселенькая желтая тесьма, и это просто добивает. Ведь не близнецы же облагораживали, ловя и подвязывая всю прущую культуру?! Хочется схватить кого-нибудь за рукав и панически спросить: «Сколько я спал?» Но Серый теряет всякую способность говорить и молча таскает ведра с водой туда, куда не дотягивается шланг. Руки украдкой щупают листья, проверить, не галлюцинации ли перед ним. Листья теплые, чуть шершавые, пахнущие терпким соком на изломе. Настоящие.
– Спокойствие, только спокойствие, – говорит себе Серый. – Все спокойны, и ты будь спокоен…
– Словно безмятежный лотос у подножия храма истины, – насмешливо подхватывает знакомый голос Тимура.
Он раздается откуда-то сверху, словно друг забрался на яблоню и притаился в ветвях.
«Но здесь нет яблонь. Здесь деревьев нет вообще», – флегматично замечает внутренний голос.
Серый останавливается, поднимает взгляд и, увидев на фоне голубеющего неба полупрозрачную, словно бы отлитую из стекла фигуру Тимура, констатирует:
– Я все-таки свихнулся.
– Ого! Ты меня видишь и слышишь! – восхищается Тимур. – Прикольно!
Серый молча ставит ведро в тенек у бани и идет в дом. Тимур летит за ним, бодрый почти до неприличия.
– Слушай, а ты не говорил, что этот щит бьется током. Я чуть наизнанку не вывернулся, когда дотронулся! Слушай, я боюсь соваться к этому столбу из источника. Вдруг меня поджарит? Только вместе с тобой! Ты чего молчишь? Эй, Серый! Ты что, меня не видишь?
Серый быстро забегает в туалет и блокирует ручку. Кнопка маленькая, и дрожащие пальцы соскальзывают с нее, отказываясь повиноваться. Наконец, закрыв упрямую дверь, Серый опускается на крышку унитаза и смотрит на призрачного Тимура. Тимур трещит и машет руками. Из этого «потока бессознательного», которое льется из полупрозрачного рта, Серый понимает, что это такой же внетелесный опыт, какой был у него.
– Ну, смотришь ты на меня. Чего не отвечаешь? – задумчиво говорит Тимур и машет рукой перед носом Серого. – Эй!
– Хватит уже мельтешить! – шипит Серый.
– Ага! – радуется Тимур. – Все-таки слышишь! Так что, сходишь со мной к кладбищу?
– С места не сдвинусь! Хватит с меня всяких странностей! – Серый сгибается, обхватывает голову руками, и Тимур стихает.
– Слушай, ну не пугайся ты так, – серьезно говорит он. – Ты же тоже через это прошел. Чего теперь-то психовать?
Последние крупицы самоконтроля уходят на то, чтобы не орать. Шепот выходит надрывный, почти неслышный. Такой, что у Серого перехватывает дыхание.
– Не пугайся? Не пугайся?! Я не испуган – я в шоке! Постоянном, непрекращающемся шоке! Даже мама, понимаешь? Они даже маму заколдовали! Она теперь уже сама никуда отсюда не уйдет! И память… Огород этот… Олеся шарлотку печет… И ты!
Серого уже трясет, сипение превращается во что-то бессвязное, из глаз начинают литься слезы. Краем сознания он понимает, что это нервный срыв, но остановиться не может. Тимур что-то говорит, но что – Серый не понимает и понимать не хочет. Только когда полупрозрачная фигура исчезает, а Тимур – уже материальный – с матами распахивает дверь, Серый приходит в себя.
И от того, как его резко успокаивает сам факт присутствия Тимура, живого и теплого, ему становится еще гаже. Серый скрючивается, скулит, скребет ногтями по кафельному полу в попытке выбраться обратно в нормальный мир. Этот холм, пруд, хозяева – всё душит сюрреализмом. Необъяснимое здесь – плесень. Все отравились в тот момент, когда вдохнули воздух. Странности проникают в каждую клетку тела, разъедают, меняют постепенно, неотвратимо. Возможно, это последний всплеск здравомыслия. Разве что Василек… А что Василек? Вдруг за пределами холма Василек давно рассыпался золотистыми искрами, а этот не сможет пересечь черную крапиву, потому что ненастоящий? Настоящий ли он, Серый? А Тимур?
Тимур сгребает Серого в охапку, укачивает и что-то шепчет нараспев. Серый устало опускает голову на его плечо, зарывается лицом в мятую футболку и затихает. Ему совсем не стыдно, бормотание убаюкивает лучше материнской колыбельной. Слезы иссякают, скрученные в комок нервы расслабляются.
– Тш-ш, ты не один, я с тобой, – наконец, разбирает Серый шепот Тимура. – Я тоже все вижу и ничего не понимаю.
Их руки совсем рядом, и они, несмотря на непохожесть, выглядят странно одинаковыми. Совсем не такими, как у всех остальных.
– Нам надо было уйти. Зря я не послушал маму, – всхлипывает Серый.
– Ты не понял? У нас не было ни единого шанса уйти от хозяев, – спокойно говорит Тимур, перебирая его волосы. – И это хорошо.
На Серого тоже накатывает уверенность – да. Эта плесень, что разрастается в их телах, – это хорошо. Потому что это вовсе не плесень.
Он успокаивается окончательно, и спустя минуту, когда они с Тимуром выходят из туалета, собственная вспышка кажется глупой и неуместной.
Ведь Серый ни на что не может повлиять. И никогда не мог. По сути, от него ничего не зависит. Что бы ни делали с ними хозяева и какова бы ни была их цель, это не причиняет вреда. А исполнение желаний и зачарованные старшие… Все идет же хорошо. Что еще надо?

Глава 13

Истерика выматывает так, что несколько минут выпадают из памяти. Стук внизу приводит его в себя. Серый трет лицо, медленно встает, обнаруживая себя уже не в туалете, а в комнате, оглядывается на Тимура, но тот снова сопит на своей кровати, завернувшись в одеяло. При новом стуке сначала ошпаривает страх: «Только не снова!», затем нагоняет трезвая мысль, что чужие вряд ли бы стучались так вежливо.
Серый тихо прикрывает дверь, подкрадывается к перилам. Внизу раздаются шаги, скрипят петли, звучат голоса. Гостями оказываются Зет и Юфим.
Визит близнецов определенно не вызывает радости. Они слишком странные, они заколдовали маму, играючи избавились от Руслана и его людей. Это непонятно, и Серого это очень достало, но… Наверное, лучше потерпеть странности, чем знакомиться с «нормальными» людьми вроде Руслана.
Серый задумчиво топчется на месте, прикусывает палец. Показывать всем покрасневшие глаза не хочется, но внизу уже звучит его имя. Серый нервно хмыкает, заглядывает в туалет, бросает оценивающий взгляд в зеркало и идет, сочтя свой вид приемлемым.
Первое впечатление – радости от неожиданных гостей никто не испытывает. Мама и Верочка лихорадочно приглаживают волосы. Прапор, Михась и Василек в рабочей одежде, только что с огорода, и выглядят средневековыми крестьянами.
А близнецы по обыкновению блистательны в своих старомодных рубашках, темных жилетах и лентах. И Олеся вьется вокруг них, угодливо предлагая то чай, то кофе, то обед. Ну просто встреча «Барчуки и холопы», которую, словно вишенка на торте, венчает полная превосходства улыбка Зета. Или же она кажется Серому такой из-за расстроенных нервов?
– Приносим извинения за неожиданный визит, – говорит Юфим. – Мы всего лишь хотели уточнить, пришел ли Тимур и как он себя чувствует. Видите ли, он упал, когда чинил нам крышу, и довольно сильно расшибся. Мы, конечно же, напоили его лекарствами и уложили в гостевом крыле, но утром не нашли и несколько обеспокоились…
– Да, он пришел, – отвечает Серый и даже немного гордится собой – голос у него ровный. – Он вставал, но сейчас снова спит.
– Какое облегчение! – Юфим театрально всплескивает руками, чуть не подпрыгивает от радости. Зет даже придерживает его за плечо, иначе тот обязательно кинулся бы обниматься. – Я попросил бы вас его не будить, пока он сам не встанет. Лекарства вызывают сильную сонливость. Хорошо? Чудесно! Олеся Дмитриевна, вы, кажется, предлагали чай? Зет Геркевич, мы ведь согласимся?
Зет, которому адресуется вопрос, спокойно кивает.
– Кажется, у вас что-то испеклось, – замечает он.
– Ой, точно! Штрудель! – ахает Олеся и бежит на кухню.
Хлопает дверь, и из-за нее вырывается душистый аромат сдобы, яблок и корицы.
К немалому изумлению Серого, штрудель в качестве спасибо принимается очень охотно. Юфим и Зет тут же съедают лакомство под чай. Причем забыв обо всяких приличиях! Они, рафинированные, благородные, с белыми кружевами и великосветскими манерами, берут куски прямо руками, буквально набивают рты, едва успевая пережевывать, закатывают глаза в удовольствии и расхваливают кулинарный талант. Серый в ступоре смотрит на них, не веря своим глазам. Судя по озадаченным лицам остальных, остальные тоже в шоке от такого поворота. Олеся же, осыпанная комплиментами с ног до головы, захлопывает ошарашенно разинутый рот и начинает улыбаться так, что Серому даже становится интересно, насколько сильно бы ревновал Тимур, увидев, как она улыбается Юфиму.
Съев штрудель до последней крошки, хозяева вновь превращаются в аристократов.
– А можно вас еще попросить? – смущаясь, говорит Олеся.
Юфим допивает чай и с сытой улыбкой кивает.
– О чем же? – лениво спрашивает Зет, поправляя то запонки на белоснежных рукавах, то брошь на жилете. Камушки в ней складываются в затейливый вензель «ЗЮГ», красиво переливаются в свете ламп. У Юфима на груди тоже похожая брошь, только там буквы «ЕЮГ». В поле зрения попадает ошеломленное лицо Василька, который скромно примостился по левую руку от Зета. Он смотрит на броши, на запонки, на пуговицы в виде камней… И по круглым глазам ювелира Серый догадывается, что хозяева носят вовсе не бижутерию.
А Олеся всё строит из себя скромницу-принцессу: спина подчеркнуто не касается спинки стула, голова склонена, ручки с любовно подпиленными ногтями сложены внизу живота.
– Я хотела… Хотела бы попросить косметический набор. Это возможно? – лепечет она нежным голоском и робко улыбается.
– Конечно, Олеся Дмитриевна, – отвечает Юфим. – Все здесь могут попросить все, что угодно. Не стоит лишь брать лишнего. Какой набор вы желаете?
В глазах Олеси вспыхивает алчный огонек.
– Средства для ухода за кожей: гель для умывания, увлажняющий тоник, крем для лица, крем от акне и постакне. Потом нужны краски для лица, а именно тональный крем, консилер, скульптор, румяна, тени, тушь…
Она всё перечисляет и перечисляет, и Серый чувствует, как необъятное и бездонное море женской косметики накрывает его с головой и топит. Слова сливаются в мешанину непонятных звуков, куда-то пропадают мама и Верочка, Василек уже давно смотрит в стену стеклянными глазами, а Юфим и Зет внимают и даже что-то уточняют, отчего Олеся воодушевляется еще больше. Когда она, наконец, замолкает, Юфим повторяет абсолютно всё, чем заслуживает безмерное уважение Серого.
– Ой, самое главное чуть не забыла! Еще крем от растяжек и пигментных пятен! – спохватывается Олеся.
А Юфим и Зет – сама невозмутимость.
– Согласен, это жизненно необходимые вещи. В особенности для юных девушек, – абсолютно серьезно говорит Зет. – Интересную задачку вы задали, Олеся Дмитриевна. Юфим Ксеньевич?
Юфим задумывается, что-то высчитывает на пальцах, переводит взгляд на Василька и наклоняет голову набок:
– А вы ничего не хотите попросить, Василий… прошу прощения, как вас по батюшке?
Василек даже вздрагивает, моргает и оглядывается с несколько диковатым видом, словно не узнает дом.
– Нет у меня… батюшки… И не было никогда, – кашляет он.
– Ой, простите, – расстраивается Юфим. – Вы в порядке? Вам точно никакие мелочи не нужны?
– Мне? – Василек медленно моргает, трет лицо и внимательно смотрит на руки, сжимая и разжимая пальцы. – Мне бы обувь нормальную… чтобы не жала… Пару джинс и маникюрный набор. Нога сорок третьего размера…
– А мне шлифовальный круг и хорошую огнеупорную пропитку для дерева! – кричит Прапор с улицы, отчего все подскакивают.
И Юфим, наконец, определяется:
– Тогда три дня. Через три дня все ваши просьбы исполнятся. Сергей Алексеевич, а что вы молчите? Вы же тоже что-то хотите попросить?
– Я… – Серый теряется под прицелом неестественно ярких голубых глаз. – Да, хочу, но это не предмет… Можно вас проводить?
Близнецы не возражают.
Прогулка выходит неспешной, полной запахов влажной земли, свежескошенной травы и озона. Моросит мелкий дождь, где-то вдалеке поет гроза. Хозяева идут впереди танцующим шагом, держатся за руки, весело сшибают воду с макушек трав. Холодные капли брызжут во все стороны, и ноги Серого через десять шагов промокают до самых колен. А Юфиму и Зету все нипочем, они только улыбаются и подставляют бледные лица под ветер, под редкие солнечные лучи и приветливо машут далеким вспышкам молний. Серый смотрит на них и ежится, вспомнив эпитафию. Если верить ей, одна такая гроза однажды убила их… предков. Точно предков. Ну правда, не могут же они на самом деле быть теми самыми близнецами?!
– Так что же вы хотели попросить? – наконец спрашивает Юфим, бросая взгляд через плечо. Светлые пряди скользят по шее, обнажая розовый шрам.
Серый страстно хочет получить внятное объяснение творящимся вокруг странностям, но вся его решимость тает под насмешливо-понимающим взглядом Юфима.
– Я хотел бы попросить… уточнения, – выдавливает, наконец, Серый. – Вы говорили, не просить лишнего. Что это – лишнее?
– О! – уважительно тянет Зет, и близнецы весело переглядываются. – Какие правильные вопросы и в такие года! Так как мы ответим, Юфим Ксеньевич?
– Зет Геркевич, я в затруднении. Сколько было вопросов, но такой отчего-то прозвучал впервые. Да и как отвечать? Ведь излишество – это весьма эфемерная величина, можно сказать, философская тема! Человечество толковало это понятие всегда по-разному и никогда не приходило к единому мнению. Где-то излишество – это наслаждение тела, где-то излишество – всё, что не разрешают священные книги, а где-то излишество – сами желания. Корень излишества крылся в идее, что объединяла людей в народы и друг против друга. К сожалению, старый мир стерт, объединяться больше некому, а все идеи превратились в обычные книжные строчки.
Во время всей этой пространной речи Юфим поворачивается, идет спиной вперед и смотрит на Серого с лукавой улыбкой. Серый понимает, что ничего не понимает.
– А можно как-то конкретнее?
Зет хмыкает и снисходительно замечает брату:
– Это было слишком сложно для такого юного человека.
Юфим прижимает палец к губам.
– Возможно, тогда стоит обсудить мой ответ с кем-нибудь постарше? Например, Тимуром Ильясовичем? Он очень начитанный и подкованный в подобных вопросах человек.
Зет повторяет жест брата и, бросив взгляд в сторону, укоризненно качает головой:
– Не подсказывайте, Юфим Ксеньевич. Они должны догадаться сами.
Серый поворачивает голову туда, куда смотрит Зет, и видит полупрозрачную фигуру Тимура.
– Какая же это подсказка? – смеется Юфим и подмигивает Серому. – Баловство. Да и зачем им подсказки, ведь все ответы у них под носом, стоит только переступить через страх. Здесь мы с вами, пожалуй, расстанемся, Сергей Алексеевич. У вас промокли ноги, вам стоит вернуться домой и надеть сухое. Всего доброго!
– Э-э… – только и может выдавить Серый.
Близнецы смеются над его растерянным видом и, пританцовывая, исчезают в роще. Серый смотрит им вслед и отчего-то чувствует себя мухой, попавшей в кисель: ноги и руки шевелятся с трудом, рот не открывается, а воздух становится густым до такой степени, что кажется осязаемым. Это не гипноз, но очень похоже. Юфим и Зет, похоже, заморачивают одним фактом своего присутствия. Из потока, который вывалил Юфим, Серый понимает лишь одно – все это надо пересказать Тимуру, возможно, он о чем-то догадается. Зачем хозяевам городить огороды… Что ж, очевидно, они так развлекаются.
Серый не торопится домой и не смотрит на Тимура. Он долго бродит по дороге и останавливается на лугу, где порхают пчелы. Те деловито жужжат вокруг кустов, порхают с цветка на цветок, относят нектар в улья, где в темноте и тишине творится таинство создания меда. А Серый сидит на каком-то пеньке и думает о том, что ответы, которые, по словам Юфима, лежат у них под носом, могут быть на кладбище, в часовне. Ведь страх вызывает именно это место.
– Да, я тоже думаю, что надо заглянуть в часовню, – раздается голос Тимура.
Серый вздыхает и косится на его прозрачную фигуру, которая будто бы даже бликует на солнце. Тимур улыбается и чуть колышется на ветру.
– Ну что? – говорит он. – Пошли? Так я точно увижу больше!
– Не хочу.
У Тимура даже отвисает челюсть.
– А?
– Не хочу, – повторяет Серый. – Я устал, понятно? Можно мне просто посидеть полчаса без этой мистической жути вокруг?
Тимур хмыкает, пожимает прозрачными плечами, и солнце играет в нем, как в хрустальном бокале.
– Ты первый их спросил, вообще-то, – замечает он. – А теперь, когда тебе дали подсказки, спрятал голову в песок?
– А если мы неправильно догадались? Может, ответы не там? – отбивает Серый.
– Ну… – Тимур оглядывается на кладбище и кивает. – Да, вполне может быть. Но в пользу часовни говорят три вещи. Первая – ухоженность. За могилами следили явно лучше, чем за домами. Второе – могила Грозовых. Уж не знаю, их ли это могила или их предков, но факт остается фактом – Юфим точно постоянно к ней ходит. На кой икс ему там шарахаться?
– Может, ему нравятся могилы и кресты? – предполагает Серый.
Тимур хихикает и продолжает:
– Я думаю, он ходит не только к могиле, а к источнику щита. Еще есть третий факт – это единственное место, куда мы боимся идти. Причем заметь, не только мы! Остальные тоже не идут, хотя про воронов нам особо не поверили. Почему? Так что хорош упрямиться, Серенький. Встань и иди.
– Не пойду! – упрямится Серый и для убедительности мотает головой. – Давай хотя бы не сегодня, а?
– Ладно, не сегодня, – вдруг легко соглашается Тимур и улыбается, увидев, как Серого перекашивает. – Ну ты чего скуксился? Правильно не хочешь сейчас идти. Сколько смотрел фильмов – таким местам обязательно нужна жертва, которыми обязательно должны стать главные герои. А главгады обязательно сидят в засаде и ждут, когда мы туда явимся!
Серый не выдерживает – запускает в Тимура камень. Тот пролетает сквозь прозрачное тело, не встретив никакого сопротивления, и падает в траву. Тимур заливисто хохочет, и по холодным, похожим на хрустальные граням его тела скользят солнечные зайчики. Но Серому не до смеха, ведь на самом деле этот сценарий далеко не смешной, а очень даже страшный. Воспоминания бьют наотмашь, а смех Тимура добавляет градуса. Серому кажется, что он получил оплеуху.
– Дурак! Это не смешно! Вот вообще ни капли!
Тимур замолкает, внимательно смотрит – и до него что-то доходит.
– Погоди… Ты цитируешь христианские книжки, и вроде как ваша группа считала, что хмарь – это небесное воинство…
Серый молчит, но смотрит очень красноречиво.
– Да ну не-е… – недоверчиво тянет Тимур и опускается напротив, скрестив ноги. Его тело парит над землей, не приминая травы. – Серьезно? Секта? Это была секта? И там реально?!
Серый судорожно кивает.
– Секта Последних дней. Вообще, это сначала была не секта. Просто священник организовал людей, и церковь была большая, хорошая, со своим отоплением и скважиной. А богослужения никто не отменял. Ну и… успокаивали они, в общем. Только вместо того, чтобы стоя молиться, мы водили хороводы. А потом он умер. Старенький был. И на смену пришел другой человек. Вот тогда-то это все и превратилось в секту, – он кривится и замолкает.
Тимур трясет головой.
– Ну е-мое! Как же вы оттуда выбрались?
– Лидер хотел принести меня в жертву хмари. Он верил, что если ее кормить, то она не тронет. Пришлось уносить ноги. С боем, – бормочет Серый, отводя взгляд. – Мы не сразу разобрались, что к чему. А потом… В общем, семья меня отбила, только из всей семьи у меня теперь мама…
– Мама… Вот блин! Извини, я не знал, – с искренним раскаянием говорит Тимур.
– Брат позже пропал, – вяло бормочет Серый. – А вот отца убили, застрелили…
Он замолкает, мотает головой и ковыряет какой-то цветок. Ему не хочется больше говорить об этом и вообще трогать эту тему.
– Прости, – повторяет Тимур.
– Да ничего, – улыбка получается неестественной, ломкой.
– Слушай, я не думаю, что Юфим и Зет разыгрывают такой сценарий. Ну серьезно – это для них слишком банально! И ты сам спрашивал, что такое лишнее, – вот они и… – говорит Тимур, взмахивая руками. – Они и не говорили, что надо переться в эпицентр! Я слышал. Они говорили, что излишество – философский вопрос, типа человечество не приходило к единому мнению. У кого-то даже запрещались сами желания, у кого-то излишеством было всё, что не разрешено… Слушай, а это, случаем, не отсылка к мировым религиям, а? Ну, идеи, запреты, объединение друг против друга…
Серый с благодарностью хватается за изначальную тему.
– Да… – и его озаряет. – Но люди-то одинаковы! И основные запреты – тоже! Заповеди!
– Десять заповедей? – переспрашивает Тимур и чешет прозрачный затылок. – Ну… Я помню только три, так что вполне может быть… Другое дело, что конкретно из них тут работает? Ну ведь явно не всё! Не кради – так точно. Тут ведь по сути все чужое! И насчет «Не убивай» тоже можно поспорить. Что там на самом деле случилось с Русланом и Ко – знают только хозяева.
– Не скажи, – возражает Серый, воодушевившись. – Они всегда очень настороженно соглашаются на желания. Только в последний раз…
Тимур подскакивает, щелкает пальцами, и Серый замолкает на полуслове.
– Точно! Желания! Благодарность! Они же всегда ждут благодарности! Если плясать от их поведения, то излишество – это просто взять и послать после помощи!
Теория Серому нравится.
– Получается, не будь неблагодарным? Отвечай добром на добро? – предполагает он.
– Да! Что автоматически подводит нас ко второму пункту, – Тимур нацеливает палец в небо и важно говорит: – Михась!
– Надо держать слово? – предполагает Серый.
– И это тоже. Но не только! Михась покушался на их свободу! Я знаю, свободе воли всегда придавалось очень большое значение.
– Но ему же ничего не было?
– Ага, не было! Исчезновение молодчиков с автоматами – это что? Демонстрация силы! И хозяева сказали, что не исполнят ни одной его просьбы. Вполне себе такие санкции. – Тимур возбужденно ёрзает и загибает пальцы. – Так что получается три излишества: неблагодарность, нарушение обещаний и навязывание своей воли!
– Стой! Как же гипноз? Это разве не навязывание воли? – спохватывается Серый.
– А вот и нет! – мотает головой Тимур. – Они не вмешиваются в наши дела и гипнозом не влияют на решения, а успокаивают и сглаживают острые углы. Даже вчера, когда Михась на них бочку покатил, они поколдовали над Васильком, а его самого никто не тронул.
– Тогда получается три излишества и три правила. Отвечай добром на добро. Дал слово – держи. Не навязывай свою волю… – повторяет Серый и кивает. Звучит правдоподобно и вполне соответствует поступкам близнецов. – Но это уже не десять заповедей, а непонятно что.
– Пф! Да на те десять все чихать хотели с высокой колокольни. Еще до хмари, – смеется Тимур. – Эти три хотя бы адекватные. Согласен?
– Согласен. Звучит довольно просто.
Серый встает, отряхивает джинсы, довольный результатом совместного мозгового штурма. Три излишества – это ориентир и границы. В этом безумном месте, где сама природа ведет себя как ей вздумается, они воспринимаются спасительным огоньком маяка. Это означает, что какие-то законы тут все-таки есть, и они работают. Серый выпрямляется, уже готовится идти домой, но Тимур не идет следом – он завис с раскрытым ртом и смотрит поверх головы Серого, на кладбище. И на прозрачном лице читается чистейший шок.
– Твою ж мать… – шепчут его губы.
А за ним небо и невидимый купол, который хранит их от хмари, идет странными волнами, словно вода, в которую упал камень. Огромные круги обнимают всё в поле зрения, плывут, опускаются в землю, отчего черная крапива колышется и сияет сизым светом. За спиной, оттуда, куда устремлен взгляд Тимура, раздается громкий вороний грай. Леденея, Серый поворачивается и видит: из кладбищенских зарослей летит воронья стая, взмывает над верхушками деревьев, закручивается в воронку и кружит все быстрее и быстрее. Летят перья, какие-то птицы падают, но стая не останавливается, и над холмом несется жуткий хриплый гвалт, который не имеет ничего общего с карканьем.
«Вокруг источника кружат! Вокруг столба света!» – догадывается Серый.
– Тимка, что там? Что ты видишь?
Но Тимур молчит, широко распахнув глаза. Что бы ни происходило со столбом света – это потрясает до глубины души. А волны всё идут и идут, поднимается ветер, и кажущееся хрустальным тело тает под натиском неведомой силы.
– Они смотрят. Вороны, – бормочет Тимур затихающим голосом, словно бы не понимая, что исчезает. – Смотрят на нас…
Серый вздрагивает, оглядывается, но Тимура больше нигде нет. А волны всё идут по щиту, и орут вороны, кружась всё быстрей и быстрей. И со стороны деревни на улицу наплывает облако хмари, накатывает на щит. Волны отталкивают ее, и хмарь расплескивается ржавыми клочьями и золотистыми искрами…
Серый бежит к дому так, как не бегал никогда в жизни, надрывно крича:
– Быстрее! Щит! Хмарь! Всем в цепочку! – но слова вязнут в воздухе, словно в киселе.
У ворот Серый налетает на Василька, который стоит и смотрит на обезумевших птиц и растекающиеся над кладбищем круги. Он словно больше ничего не воспринимает, не слышит, обратившись в шокированную статую, хотя для того, чтобы увидеть хмарь и дрогнувшую защиту, достаточно всего лишь повернуть голову влево. Нужно повернуть голову влево и двигаться! Серый трясет Василька, но в карих глазах отражаются черные вороньи перья, кружится воронка из воронов, а лицо – белое-белое, застывшее, точно неживое. На руке, вцепившейся в ворота, чудятся острые птичьи когти.
Серый не успевает осознать видение. Каркающая черная воронка распадается. Птицы еще несколько секунд мечутся над кладбищем, но потом улетают в глубину рощи. От грая остается лишь эхо, невидимый щит в последний раз идет волной, и все стихает.
В ту же секунду выскакивает Михась, парой оплеух приводит Василька в чувство и оттаскивает на дорогу. Все высыпают на улицу хаотичной кучей, ошарашенно оглядываются, явно побросав дела на полпути. Мама мокрая, завернутая в халат и полотенце, Олеся в грязном фартуке, Верочка тяжело отдувается, сжимая в руке тапок – второй на ее ноге. Прапор появляется последним. Его пихает в спину Тимур, подгоняя уверенными криками.
– Отставить! – не выдерживает Прапор и отвешивает ему подзатыльник.
Тимур выпрямляется, понимает, что все недоумевают и очень недовольно смотрят на него, и, наконец, осматривается.
– Что за тревога? – спрашивает Прапор, нависнув над Тимуром.
Тот только хлопает ресницами.
– А… Но ведь небо… вороны… – лепечет он и замолкает.
На улице снова царит покой и тишина. Хмарь всё так же скользит вдоль границы, не в силах пересечь линию черных трав. Шелестят деревья, всё еще ослепительно зеленые, нетронутые. Никаких птиц, никаких волн – ничего.
– Тимур, тебе что, приснилось?! – наконец озвучивает мама общую мысль.
Серый встречает ее наполненный жизнью и гневом взгляд и понимает – морока на ней больше нет.
– А… э… Серый тоже видел!
– Видел, – кивает Серый. – По щиту шли волны. Я думал, он сейчас исчезнет. Василек тоже видел.
Васильку явно неловко быть в центре внимания. Он смущенно топчется и молча кивает.
– Почему тогда не кричали? – хмурится Прапор.
– Я кричал, – возражает Серый. – Вы не слышали. А там хмарь была.
Все переглядываются, настороженно смотрят на границу, но там ничего нет – хмарь уже улетела.
– Спросим у хозяев, – наконец, определяется Прапор. – Наверное, это они… с настройками в своем приборе поиграли. Или что там нас бережет… Серый, сгоняй к ним, уточни. Тимур, Михась, вы пока постойте на карауле.
Серый послушно делает шаг по дороге, поднимает голову и выдыхает. Ему не надо никуда идти – близнецы уже идут к ним сами.
– Не волнуйтесь! – говорит Юфим. Он делает это вроде бы негромко, но его хорошо слышно на всю улицу. – Всё в порядке. Говоря современным языком, произошло обновление программы.
– Вы бы хоть предупредили! – возмущается Прапор.
Близнецы переглядываются и разводят руками:
– Просим прощения, это несколько… непредсказуемо. Мы полагали, что это произойдет позже. Не беспокойтесь, пока мы здесь, хмарь сюда не доберется.
На этом добром слове хозяева вновь уходят в сторону пруда.
– Непредсказуемо… Пока они здесь… – ворчит Прапор. – Ладно. Будем считать, что это была учебная тревога. А караул на ночь все-таки мы выставим. Вась, у тебя никаких дел вроде уже нет? Вот и постой тут, – он кивает на парадное крыльцо. – Отсюда все хорошо видно. Мы тебе сейчас стульчик вынесем. Серый тебя сменит через пару часиков. Я потом распишу дежурство.
Михась насмешливо хмыкает, складывает руки на груди.
– Ты же только что оставлял на дежурстве Тимура и меня.
– Ничего, – шепчет Василек, кивнув. – Мне не трудно.
– Тогда я с тобой, – безапелляционно заявляет Михась.
– Тогда заодно и расписание дежурств составьте, – быстро говорит Прапор.
Василий снова кивает, а Серый невольно вспоминает, как тот стоял, обратившись в столп, и так и не повернул головы к границе, несмотря на тряску. Да, Серый такое уже видел в других группах. У людей существуют две реакции на опасность: либо замереть, либо бежать. Те, кто замирал, погибали первыми, ведь для спасения сначала нужно выйти из ступора. А хмари достаточно секунды.
Василек – тренированный человек. Он ходил по хмари все эти три года. И при малейшей чертовщине он все еще цепенеет?

Глава 14

На три дня воцаряется мир и покой. Никакие чужие люди больше не приходят, даже близнецы не заглядывают, ничего не случается, даже хмарь появляется очень редко, а невидимое поле исправно ее отгоняет. И всё на огороде растет медленно и постепенно, как положено расти приличным растениям. Вороны вылетают из рощи тоже всего один раз – и то ранним утром. Но эта странность уже привычная.
Три дня для Серого становятся некоей передышкой. Человек – такая тварь, которая ко всему привыкает, даже к необъяснимому. Серый успокаивается, перестает обращать внимание на всё, что с трудом поддается логике, – и жить становится гораздо легче и проще.
Изменения в собственном теле он даже за мистику не считает. Ну меняется иногда у него цвет глаз, ну спят они теперь с Тимуром всего пять часов в сутки. Ну вскакивают дружно еще до рассвета, несмотря на дежурство в ночь, и носятся по двору не в силах усидеть на месте, словно зайцы из старой рекламы батареек. Ну и что? Зато теперь Верочка спокойно встает вместе со всеми, вся утренняя забота о Глаше и курах легла на их плечи. Они научились доить корову, готовить завтраки, и вообще за одно утро переделывают столько дел, сколько остальные за весь день не успевают! Вот разгорается день – и энергия из них выплескивается, у них наступает, как выражается Тимур, фаза творчества. Причем очень ярко выраженная.
Если Тимур раньше играл исключительно по памяти и готовым нотам, то сейчас в нем открывается нечто, очень похожее на гениальность. Он слышит музыку везде: и в шелесте листьев, и в стрекоте кузнечиков. Разок Серый застает его в огороде, с вилами в руках.
– Слышишь? – глядя на зубцы, спрашивает Тимур и улыбается.
Серый прислушивается, но кроме шелеста листьев на ветру ничего не слышит.
– Что?
– Как красиво ветер между зубцами гуляет. Звук такой…
Новые мелодии переполняют виолончелиста, в нем открывается тяга играть на всем, что попадется под руку: бокалах, тарелках, найденных на антресолях деревянных ложках. Что самое потрясающее, красиво звучит абсолютно всё, даже старая тупая пила и ведро, в которое доят Глашу. Виолончель же он почти не выпускает из рук и самозабвенно сочиняет музыку, записывая ее в свою тетрадку, новую, найденную в одном из домов.
Сам Серый вспоминает, что когда-то давно ходил в школу рисования, что ему нравилось переносить мир на бумагу, и хватается за карандаши и краски. Воображение захлестывают образы и цвета, красота мира кажется невероятной, и от желания запечатлеть все вокруг тело крутит в самой настоящей ломке. Он стаскивает с домов абсолютно все карандаши, ручки и краски и постоянно рисует, даже когда следит за границей. Карандашные линии удивительно послушны и складываются в цветы, дома, завитки облаков, Верочку в кружевной шали, читающую роман маму, Тимура с охапкой полевых цветов…
Серый недоверчиво смотрит на выходящий из-под карандаша набросок, поднимает взгляд и понимает, что ничего не придумано. Оставив Глашу щипать траву, а Серого – спокойно рисовать в тенечке, Тимур рвет цветы.
– Вот, – говорит он с глуповато-мечтательной улыбкой, высыпав все это богатство на колени Серого. – Помоги сделать букет для Олеси! Как думаешь, ей нравятся ромашки?
– Э-э… Не подаришь – не узнаешь! – находится с ответом Серый и зарывается в предоставленное богатство. – А почему не сочинишь для нее чего-нибудь?
– Я сочиняю, – говорит Тимур и вытирает с носа пятно пыльцы. – Но мелодия пока не готова. Я ее всего два дня как думаю, а сюрприз хочется сделать сейчас!
Новое чувство прекрасного не подводит – букет получается словно с картинки. Под руководством Тимура Серый делает небольшую открытку, на которой, закусив кончик языка от усердия, выводит затейливыми завитушками: «Лесной нимфе от восхищенного поклонника». Скрипичный ключ в качестве подписи Тимур выводит сам, а потом на цыпочках, стараясь не разбудить, несет все это добро в комнату Олеси и ставит на косметический стол.
Серому бы и в голову не пришла такая романтика. Вот сделать какой-нибудь полезный сувенир, разукрасить его, чтобы потом им можно было не только любоваться, но и пользоваться, – это да, это его. А цветы… Цветы – это красота мимолетная, бесполезная.
Но букет срабатывает. К завтраку Олеся не спускается – слетает, сияя от удовольствия.
– Спасибо, очень красивые цветы, – говорит она Тимуру, и от звука ее голоса Тимур сам цветет, сияет и напрочь забывает о том, что жарит омлет.
– Ага, – только и может выговорить он.
Из его руки выпадает лопатка, когда Олеся быстро чмокает его в губы и убегает. Серый смеется, выводит Тимура из ступора тычком под ребра и показывает большой палец.
Мама замечает букет, как и донельзя довольные лица Олеси и Тимура, и, естественно, делится с остальными. Василек одобрительно шепчет поздравления, Михась снисходительно улыбается и выходит на крыльцо – следить за границей, а Верочка сразу уводит Олесю в сторонку и с заговорщическим видом что-то рассказывает. Серый ловит задумчивый взгляд Прапора, направленный на маму. На обычно суровом лице читается сложное выражение: «Интересно, а ей тоже нравятся цветы?» Потом Прапор оглядывается на Серого и вопросительно изгибает брови, мол, поможешь?
Серый возводит глаза к потолку. С одной стороны, мама любила папу, и никаких реверансов в сторону Прапора Серый за ней не замечал, но, с другой, она молодая. Папа хотел бы, чтобы она была счастлива. Пусть интерес Прапора не такой явный, как у Тимура к Олесе, но он точно есть. Другой вопрос, а нужен ли Прапор маме?
С этим вопросом он и подходит к маме после завтрака, подгадав, когда она уйдет к себе.
Мама моргает, застывает, словно ночной зверек, попавший под свет фар, и оторопело спрашивает:
– А тебе зачем?
– Прапор хочет за тобой поухаживать, – честно отвечает Серый. – Мы сейчас на огород пойдем. Думаю, там он спросит, что тебе нравится и вообще… Что мне отвечать?
Мама тяжело вздыхает, обнимает его за плечи, тянется погладить по голове.
– Какой ты у меня уже взрослый, Сережа, – грустно улыбается она. – Прапор мне нравится, да. Но я… Понимаешь, сейчас такое время… И хоть у нас появился этот дом, но это всё так… зыбко. Доверять чужому мужчине… Мы все однажды доверились, ты помнишь, к чему это привело? И с Верочкой опять-таки ничего не ясно…
– Ты боишься залететь? – брякает Серый, и мама краснеет, словно помидор. – Не вопрос. Я уверен, если попросить, хозяева поделятся и…
– Сережа! – возмущенно перебивает мама и дает ему подзатыльник. – И вообще, не вздумай у них просить! Если что-то просить – то только у Бога!
– Что, даже презе…
– Сережа!
Серый смеется. Мама смущается и мнется очень забавно, но ему уже не десять лет. Он все прекрасно понимает.
– Я все помню, мам, – уже серьезно говорит Серый. – Но Прапор совсем другой. И папа хотел бы, чтобы ты была счастлива. А я уже не мальчик, я присмотрю, чтобы тебя не обижали. Так что мне сказать?
– Ой, Сережа… – мама трет лоб ладонью и тяжело вздыхает. – Скажи, что мне полочки нужно в комнату прибить и еще ручки на окнах починить, а то они плохо закрываются. А там видно будет.
Это значит, что мама согласна присмотреться. Серый кивает, принимая ответ. Да, ему бы хотелось, чтобы она по-прежнему любила одного папу. Но папу не вернуть, а Серый не может запретить ей строить личную жизнь. Прапор кажется достаточно надежным, а если это окажется не так… Что ж, взрослые сыновья для того и нужны, чтобы мам никто не обижал.
Все это Серый и выкладывает Прапору, когда тот подходит к нему в огороде с ведром наперевес и задает свой заветный вопрос.
– Правильный ты парень, Серега, – сияет Прапор и трясет его руку. – Не сомневайся, Марина будет за мной, как за каменной стеной. И ты уж подсказывай, ага? А то я в романтику как-то не очень умею. Какие ей нравятся цветы?
– Моя мама очень практичная женщина, поэтому больше всего любит подсолнухи. Которые с семечками. Но годится и календула. Она из нее маску для лица сделает, – говорит Серый абсолютно серьезно.
Кажется, у Прапора улыбается даже лысина.
– Понял!
– И это… Прапор, – не выдерживает Серый.
– Да-да?
– Будущего отчима надо еще и по имени знать.
Прапор крякает, досадливо морщится, но после недолгого колебания все-таки наклоняется ближе и шепчет:
– Только не смейся! Поликарп я.
Серый закусывает губу, чтобы не выпустить рванувший наружу смех.
– Как?
– Поликарп Афанасьевич я. А Прапор – это фамилия, а не звание. По званию я майор.
Предатель-смех душит так, что наворачиваются слезы. В глазах Прапора тоже пляшут смешинки. Он выпрямляется, грозит пальцем и нарочито строго говорит:
– Тимуру не говори.
Серый мужественно проглатывает хулиганское: «Так точно, майор Прапор!» и кивает, чуть не лопаясь от смеха. Поликарп. Это же надо было такое выдумать! Какое же у него было в детстве сокращение? Карпыч? Киса?
Подхихикивая время от времени, Серый заканчивает поливать огород, помогает вынести старые доски из бани, а потом Прапор утягивает его вместе с красками в мастерскую – разукрашивать шахматы. Их Прапор с Васильком делают для хозяев и собираются подарить со своей стороны, когда те принесут им вещи. Как выясняет Серый, поначалу Прапор просто собирался выпилить шашки, но в Васильке взвыла душа ювелира и потребовала прекрасного. С деревом ювелиру непривычно, но он с помощью Прапора быстро приноравливается, и за три дня они создают и королей, и коней, и всю остальную армию. Дело у Серого маленькое – покрасить в черно-белые цвета все это добро. Он водит кисточками, расписывает тонкие детальки и, увлекшись, добавляет нарядам черных белые узоры, а белым – черные. В мастерской только он и Василек – Прапор, взяв инструменты и доски, ушел в комнату к маме прибивать полочки и прощупывать почву.
– Красиво, – оценивает Василек работу, шелестит страницами и тянет уважительно-удивленным тоном: – Я думал, ты просто время убиваешь, а ты, оказывается, профессионал!
Серый на пару секунд отрывается от разукрашивания зубчиков ладьи и видит, что Василек втихаря открыл его блокнот и сейчас рассматривает рисунки.
– Да что там… – буркает Серый, порозовев от удовольствия, и выводит на слоне белую завитушку. – Я больше для себя рисовал всегда. Только за год до хмари в художку пошел. Ну, в смысле в кружок.
– Сколько тебе лет?
– Семнадцать.
– Талант! Жаль, что хмарь… пришла.
Василек качает головой, рассматривая рисунки, и затихает. Серый вновь поднимает голову. Василек смотрит на собственный портрет: застывшая, болезненно-худая фигура, высоко вскинутая голова с распахнутыми глазами, в которых отражаются вороны, из лица лезут перья, а на руках – птичьи когти.
– Крипово, – говорит Василек ровным голосом и, вырвав страницу, захлопывает альбом.
Возмущенный такой наглостью Серый открывает рот, но все слова застревают в горле.
Василек с улыбкой наклоняет голову набок, выворачивая шею под каким-то острым, немыслимым для человека углом. В его опустевших, лишившихся всякого намека на разум, глазах мелькает белая пленка – и Серого остро пронзает понимание, что в мастерской они совсем одни, что здесь хорошая звукоизоляция, что это существо сидит между ним и дверью и что он даже закричать не успеет. Кисточка падает на пол, руки сами хватают что-то тяжелое и металлическое. Серый вскакивает и шарахается назад, готовясь отбиваться. Но Василек, побуравив его стеклянными глазами, заталкивает рисунок себе в рот и начинает жевать. Бумага пару секунд хрустит, но сдается под напором челюстей. Какое-то время в мастерской стоит лишь влажный чавкающий звук. Василек улыбается, глядя на Серого, жует, а затем сглатывает и то ли сочувственно, то ли издевательски спрашивает:
– Что? Испугался?
И от этой улыбки Серому хочется убежать с позорным визгом.
– Т-ты что такое? – выговаривает он. Непослушные губы трясутся, голос предательски срывается.
Василек моргает, выпрямляется и хлопает глазами так, словно ничего не понимает.
– А? Ты чего? – и в голосе его появляется опаска. – Серый, может, опустишь болгарку?
Серый не поддается. Он слышит ложь, хотя испуг у Василька выглядит весьма натурально.
– Что ты такое? – повторяет он и поудобнее перехватывает инструмент. Руки начинают предательски подрагивать – железяка довольно-таки тяжелая. – Ты не человек!
– Я? – брови Василька ползут вверх, губы изгибаются в улыбке, и между ними вместо зубов мелькает нечто сплошное, зазубренное, словно пила. – Я человек, конечно. Серый, что с тобой?
Ложь снова бьет по ушам, и Серый упрямо мотает головой, бросает взгляд на дверь. Болгарка оттягивает руки, пальцы белеют от напряжения. До выхода далеко. Ударить по голове и проскочить? Но напасть первым слишком страшно, да и Василек спокойно сидит на месте, словно не собирается ничего делать…
– Человек в теле чудовища – совсем не то, что чудовище в теле человека. А если учесть, что страшнее чудовища, чем человек, не существует, то смысл этого выражения вообще… меняется, – со странным выражением лица говорит Василек и вновь открывает альбом. – Тебе все показалось.
– Ага, – Серый судорожно кивает на альбом. – Это что сейчас такое было?
Василек опускает голову и проводит пальцем по оборванному краю.
– А что сейчас было? Никакого моего портрета здесь не было, а я не терял над собой контроль. А ты ничего не видел. Ты краской надышался. Хочешь, открою окно?
Пока Серый колеблется, Василек с лукавой улыбкой откладывает альбом и встает. Ловкие пальцы тянутся к оконной раме, крутят ручку, и в мастерскую врывается свежий ветер. Василек вновь садится на место и насмешливо смотрит. От таких будничных действий становится легче.
Серый топчется, неуверенно переспрашивает:
– Так человек в теле чудовища или чудовище в теле человека?
– Я заснул на посту. Мне снилось, что я птица. Летаю, а ветер шевелит перья в крыльях… Я проснулся, пришел в это место, а сон все не отпускает… – задумчиво, невпопад говорит Василек с мечтательной улыбкой, словно вспоминает что-то приятное. – Думаю, уже без разницы, ведь я все еще Василий Тихомиров… Но тебе все показалось, Серый. Показалось ведь?
На этот раз Василек говорит правду. Серый чувствует это всем телом, словно передатчик, настроенный на нужную частоту.
– Показалось, – соглашается он. – Ничего не видел, ничего не слышал, никому ничего не скажу!
– Обещаешь?
– Обещаю!
Василек отходит в угол и кивает на дверь.
– Тогда можешь идти, я сам закончу с шахматами. Прости, не хотел тебя пугать.
Серый кладет железку на место, с трудом разжимает пальцы и вылетает из мастерской. И только уже потом, когда сердце замедляет свой бег, а ледяная глыба страха в животе тает, до него доходит, что именно означают слова Василька.
Тот заснул на посту и только потом пришел в деревню! А заснуть часовому во время дежурства – это смерть всей группы от хмари. Это же означает…
А Олеся? Да, Серый почти верит в то, что ее смерть ему всего лишь показалась. Девушка никуда не исчезала, ее можно было потрогать. Ее воскрешение, возможно, и не воскрешение. Это не так грандиозно, как…
Серый полдня ходит за Васильком, присматривается, следит за ним, идет на пасеку вместе с Михасем и аккуратно расспрашивает его о друге. Василек кажется ему тем же, конечно, с поправкой на Руслана и Ко. Ближе к вечеру, когда дела заканчиваются и наступает время полдника, Михась, Прапор и Василек устраиваются в столовой и делятся воспоминаниями с Верочкой. И на каждое «А помнишь?» у Василька находятся ответ и захватывающие подробности, и это окончательно убеждает Серого в том, что это действительно Василий Тихомиров. Его действительно вернули из хмари по желанию!
И от этого открытия так захватывает дух, что у Серого всё чешется от желания прокричать это громко, во всеуслышание. В какой-то момент он не выдерживает, хватает Тимура за руку и, утащив его к лестнице, шепчет:
– Ты, когда загадывал желание, думал о том, что Василек может быть уже съеден хмарью?
Глаза у Тимура удивленно выпучиваются. В радужках мелькает расплавленное золото.
– Нет, – после паузы говорит он. – Не думал. Михась к тому моменту меня так достал, что я просто хотел вернуть ему его дружка, чтоб тот, наконец, угомонился. Хорошо, что Василек оказался живой…
– В том-то и дело, Тимур! – шепчет Серый, оглянувшись. – Что не оказался! Он замирает при опасности, понимаешь? Как вкопанный! И он… – слова о перьях и когтях застревают в горле, но Серый, хлопнув ртом, словно выброшенная на берег рыба, все-таки находится: – Он говорил, что заснул на посту. Перед тем, как найти это место. Ты понимаешь, что это означает?!
– Не-е… – тянет Тимур с нервным смешком и мотает вихрастой головой. – Не может быть… Это невозможно… Быть не может! Ты что-то путаешь. Василек пришел с длиннющей косой, такие волосы за год не отрастают. Живой он был все это время. Заснул на посту… Это как-то неубедительно.
– Я видел и более убедительные вещи. Олесю, например.
Серый настойчиво смотрит с самым многозначительным видом, какой только может изобразить. Взгляд у Тимура на мгновение виляет в сторону.
– Она же была мертва, да? – тихо шепчет Серый. – От укуса пчелы.
– Я не… – начинает Тимур, но на полуслове замолкает и кусает губы, в его радужках вновь мелькает золото, а в кудрях – рыжина. – Она была жива! Она была жива, ясно тебе? Я просто загадал, чтобы она не помнила! – срываясь на нервные ноты, отвечает он и обнимает себя за плечи.
– Вот, ты сам признался, что хозяева могут воскресить человека. И Василек сам признался. Как я понял, он не хотел, просто потерял контроль. – Серый протягивает альбом, показывает остатки страницы. – Помнишь, что тут было нарисовано?
Тимур от его будничного тона слегка теряется, машинально пролистывает альбом, находит след от вырванной страницы, долго думает, наморщив лоб, и неуверенно говорит:
– Кажется, Василек. Такой… в готично-мистическом антураже.
– Да-да, – кивает Серый и откровенно намекает: – Как выяснилось, это была не фантазия.
Тимур радостно ржет, словно услышав отличную шутку, но Серый настойчиво и серьезно смотрит, и Тимур замолкает, ошеломленно запускает руку в волосы, словно пытаясь удержать голову на месте.
– Да ну не-е… Это же… – он не находит цензурных слов и выдает длинное заковыристое ругательство. – Олеся – ладно. Мгновенно умирают только от хмари. Но это… Этого не может быть!
Входная дверь хлопает так внезапно, что они оба подпрыгивают. По коридору скользит свежий воздух. Из сеней слышатся оживленные голоса.
– О-о… шикарная вещь! – стонет Олеся.
– Пойдемте-пойдемте, разберем всё в зале, – говорит мама. – Там и спасибо скажем…
В дом заходят близнецы, и вместе с ними, словно шлейф, в дом залетает ощущение сладкой страшной сказки. Оно растекается, заполняет собой все уголки, и всё преображается, становится возможным. Даже возвращение из хмари.
– Как приятно дарить подарки, да, Зет Геркевич?
– Полностью согласен, Юфим Ксеньевич…
– Слушай, это надо проверить! Ну, попросить за кого-нибудь, кто точно растворился… Только у меня семья еще до хмари того… – шепчет Тимур. – Проси ты! У тебя отец и брат…
– Отца убили, – непослушными губами выговаривает Серый.
Выходят Прапор и Василек. Прапор забирает часть пакетов и вместе с Олесей и мамой идет в гостиную. Василек дожидается их ухода и вместе с коробкой шахмат протягивает хозяевам прозрачный пакет. Присмотревшись, Серый узнает в темном ворохе отрезанную косу.
– Вот. Спасибо вам… и за меня тоже, – говорит он.
Серый даже не догадывается – понимает нутром, своей измененной сутью, что Василек знает о хозяевах больше, чем показывает.
Тем временем Юфим заглядывает в пакет, восхищенно цокает, гладит косу кончиками пальцев и возвращает со словами:
– Это слишком много. Приберегите на потом, Василий. Пойдемте, вам нужно примерить обувь и одежду…
– Но… – бормочет Василек растерянно. – А как же благодарность и ответный дар?.. Я ведь правильно помню?..
– Не переживайте, за вас уже заплатили, – не дослушав, перебивает Зет и смотрит поверх головы Василька. – Здравствуйте, Сергей Алексеевич, Тимур Ильясович!
– Здравствуйте, – улыбается Тимур.
Серый смотрит на худую спину Василька, на то, как Зет держит Юфима за руку, – и у него захватывает дух, а голова начинает кружиться. Разум твердит, что это невозможно, но руки уже сами тянутся к Юфиму, хватают его за плечо, а губы шевелятся. Серый словно со стороны слышит собственный сбивчивый шепот:
– Пожалуйста… Я прошу вернуть моего брата.
В гостиной шуршат пакеты, Василек разворачивает пару кроссовок, а женщины увлеченно копаются в баночках, кисточках и тюбиках. Олеся чем-то мажет руку, сияя, что-то щебечет про торт и уникальный сбор, прижимая к груди объемистый сверток. Она даже слегка подпрыгивает от переизбытка чувств и смотрит на Юфима влюбленными глазами. Верочка со счастливой улыбкой вертит в руках большой тюбик с кремом. Мама что-то оценивающе нюхает, вежливо улыбается кончиками губ, но в ее глазах – недоверие и настороженность.
Шепот слышат лишь хозяева да Тимур. Серый нервно прикусывает губы и повторяет:
– Я прошу вернуть моего брата. Это ведь не считается лишним?
Юфим медленно поворачивает голову, и его красивое нездешнее лицо озаряет ласковая улыбка, электрический свет играет в светлых волосах, придает им сияние.
– Вы сами знаете, что не считается, – отвечает он тоже тихо. – Имя?
У Серого от волнения пересыхает во рту, а в животе будто взрывается сверхновая.
– Вадим… Савин Вадим Алексеевич.
Нечеловечески голубые глаза на мгновение вонзают такой взгляд, что ломит виски. По спине бегут мурашки. Серый убирает руку, отшатывается, готовый услышать, что эту просьбу нельзя исполнить, что это наглость и вообще…
Мелодичный тихий голос перебивает панические мысли:
– Через три дня ваша просьба исполнится, надеюсь, вы отблагодарите нас соответствующим образом, – буднично говорит Юфим, улыбается и уходит, увлекаемый Зетом за стол, к торту, чаю и щебечущим женщинам.
Ожидание растягивает время, плавит минуты в часы, отчего два дня кажутся целой неделей, а третий и вовсе – месяцем. Не помогают никакие дела, даже рисование. За эту бесконечность Серый успевает обрадоваться, испугаться, пожалеть о просьбе, вновь наполниться ожиданием и вспомнить самые разные произведения на тему воскрешения мертвых. Как назло, ни одна история не заканчивается хорошо, кроме некоторых библейских, отчего Серого вновь наполняет предчувствие ужаса. И так по кругу тысячу раз. Натянутые до предела нервы похожи на тонкие нити плавленого стекла – такие же хрупкие и обжигающе горячие. Они опутывают тело, пронизывают всё нутро. Терпеть такое невмочь. Серый ощущает себя неприкаянной тенью. Все валится из рук. Взгляд не отрывается от дороги, а от каждого появления хмари у границы замирает сердце – а вот вдруг сейчас? Серый даже не думал, что будет ждать хмарь с такой бурной смесью эмоций. Что вообще будет ее ждать!
Его странное состояние не проходит мимо мамы, но сказать ей правду не поворачивается язык. Серый что-то лепечет про кошмары и плохое самочувствие. Мама делает вид, что верит, а сама украдкой наблюдает и явно беспокоится – Серый не раз замечал ее взгляд.
– Нет, мне это надоело! – громко объявляет Тимур. – Прапор, Серый не пойдет! Он будет следить за границей. Да, Серый?
Серый рассеянно кивает, глядя в окно. Отупевший мозг не сразу понимает, что на кухне собрался весь народ и что это была далеко не первая реплика Тимура. Серый моргает и прислушивается, гадая, что он пропустил.
– Ладно, – недовольно тянет Прапор. – Хотя я как раз надеялся… Ну да ладно… Девочки, баня готова, можете идти. Марина, тебе что-нибудь сделать?
– А? – раздается растерянный голос мамы, и Серый видит в окне смутное отражение: она смотрит ему в спину и вздрагивает от прикосновения к плечу. – Нет, ничего не надо, спасибо.
Прапор разочарованно вздыхает и убирает руку.
– А вы куда? – слышится голос Верочки.
Серому впервые за это время не хочется смотреть на нее – он почти боится отвести взгляд от границы. Та пока чистая, хмарь не видно даже вдалеке, но ведь она коварна: один миг ее нет, в другой – уже есть…
– Верочка, мы с парнями сходим на пасеку. Посмотрим, как там соты, собирается ли мед. Потом завернем к пруду, попробуем порыбачить. Хочешь, мы нарвем тебе душицы к чаю? – отвечает Михась.
Он исключительно ласков и вежлив.
Тимур толкает Серого в плечо.
– Не пялься туда! – шепчет он едва слышно. – Еще чуть-чуть – и заподозрят, что ты чокнулся!
Серый неохотно поворачивает голову. Первое, что он видит, – Михась. В его руках – шляпа с сеткой и специальный кувшин для дыма. У кухонного стола стоят удочки и складные стулья, на столе – банка с червями, прикорм, старый походный чайник да спички. Михась с задумчивым видом засовывает в пакет еще и газету. Василек с самым сосредоточенным видом перебирает аптечку. В кармашки отправляются перекись, пара рулонов бинта и что-то против укусов. Верочка смотрит на это все и благосклонно целует мужа в щеку:
– Конечно, идите, развейтесь, а мы с девочками пока баню обновим, посмотрим, что сделал Прапор… Тимур, а ты идешь?
– Никогда не любил рыбалку, – быстро говорит Тимур. – У меня репетиция. Хочу сыграть… и вообще… – он косится в сторону Олеси.
Та пару секунд моргает, явно пытаясь разгадать смысл слов и загадочного выражения на лице, не справляется и показывает кулак.
– Будешь подглядывать, как мы моемся, – убью!
– Да я не о том! – оскорбляется Тимур и даже машет руками.
– Прапор, ты точно не хочешь? – спрашивает Михась.
– Не-не, у меня работа, – слышится голос Прапора из коридора – тот уже бежит к своей мастерской, чтобы вновь засесть над рубанками на весь день.
Серый откровенно скучает, глядя на все это. Ему совершенно нет никакого дела ни до рыбалки, ни до бани, ни до того, что на пасеку Михась и Василек собираются без Прапора. Серый ждет.
Серый выходит на крыльцо, садится на табурет и вновь устремляет взгляд в сторону деревни.
Ведь сегодня третий день. Сегодня придет Вадик.
Когда все расходятся, Серый выходит на крыльцо, садится на табурет и вновь устремляет взгляд в сторону деревни.
– Сережа, что с тобой происходит?
От мягкого прикосновения к плечу и голоса, прозвучавшего над головой, Серый едва не выпрыгивает из штанов. Мама подкрадывается так тихо и незаметно, что едва не доводит до инфаркта.
– Мама! Нельзя же так пугать!
– А меня, значит, можно? – Мама упирает руки в бока и нависает над ним. – Ты третий день сам не свой! Давай уже, колись, что ты там все высматриваешь?
К своему стыду, Серый пару секунд тоскует о том беззаботном времени, когда из-за морока близнецов маме все было безразлично.
– Н-ничего!
– Не ври! Твое «ничего» у тебя на лбу написано!
– Мам… – Серый вздыхает и беспомощно бьет ладонью по перилам. – Блин! Я сам не знаю!
– Не знаешь, чего ждешь? Это еще что за выверт такой? – изумляется мама и хмурится. – Опять фокусы этих близнецов? Это из-за них ты такой?
– Да! – обрадованно кивает Серый. – Из-за них! Они сказали, сегодня будет приятный сюрприз! Очень большой!
Скепсиса мама показывает столько, что его можно заливать в бочки.
– Эти двое сами по себе сплошной сюрприз, куда еще больше? Да еще и приятного!
– Ну…
Серый вздыхает. Правда нестерпимо жжет горло, и он, не выдержав напора, уже открывает рот, как вдруг со стороны деревни, вниз по дороге раздается неуверенное:
– Мама? – и перерастает в громкое, радостное: – Мама! Серый!
Серый резко поворачивается. Взгляд падает на знакомую долговязую фигуру, пепельные волосы, точно такие, как у мамы, и сияющее улыбкой лицо с дорожками слез на грязных щеках. Исхудавший, босоногий, одетый в какую-то непонятную рванину не по размеру, но к ним бежит их Вадик! Живой и самый настоящий!
– Вадик, – выдыхает Серый и срывается навстречу.
Они влетают друг в друга, сталкиваются руками, ногами. Ребра больно впиваются в грудь, но Серый чувствует, как за ними колотится сердце, и обнимает еще крепче. Брат пахнет пылью и немытым телом. Он теплый, твердый, местами даже острый и все такой же. Та же родинка на шее, тот же прищур голубых глаз, а от улыбки на правой щеке появляется та же ямочка. И сжимает брат по-прежнему очень сильно.
– Задушишь… – хрипит Серый, когда осознает, что в глазах темнеет вовсе не от радости.
Вадик ослабляет хватку, то ли хохоча, то ли плача, и не отпускает. Его грязные волосы развеваются на ветру, хлещут по лицу и плечам. До исчезновения у него не было таких длинных волос.
– Мам! – зовет он, глядя поверх головы Серого. – Мам?
А мама отчего-то медлит, не налетает на них обоих с объятьями.
– Сережа, отойди немедленно! – говорит она, и ее голос совсем не радостный, а ледяной, строгий и очень напуганный. – Ты, отпусти его!
– Мам? – озадачивается Вадик и выпускает Серого.
Серый поворачивается и холодеет: мама стоит с пистолетом и с перекошенным лицом целится Вадику в лоб. У нее подрагивают губы, в глазах стоит ужас, но оружие в ее руках лежит твердо и уверенно. Она готова выстрелить.
– Мам, опусти пистолет, это же Вадик, – говорит Серый, закрывая брата собой.
– Вадима съела хмарь два года назад. Это что угодно, но не твой брат, – отвечает мама. – Отойди, Сережа!
Вадик ошарашенно булькает за спиной, и его руки впиваются в плечи Серому почти до боли.
– Мам, это я! Правда я! Ну… Помнишь, как я в детстве пошел к бабе Русе и никого не предупредил? Ты тогда меня отлупила ремнем, а папа на неделю запретил мне есть сладкое. А помнишь, как мы с Серым дрались из-за старого оловянного солдатика? Он был такой страшный, с расплавленным автоматом и без головы. Папа купил нам одинаковых роботов, а мы все равно дрались из-за солдатика, потому что он был призраком в играх. А потом его погрыз Моша, кот наш. Такой черно-белый, с одной кисточкой на ухе… И твои сережки – это ведь переделка из прабабушкиного браслета. Там камней оставалось мало, носить его было нельзя, а я накопил денег и у друга заказал из этого браслета серьги. А ты еще и отругала меня, сказала, что носить такие камни никогда не будешь!
Пистолет начинает дрожать, лед в глазах мамы идет трещинами, и на его месте появляются слезы.
– Это невозможно. Тебя съела хмарь. Мы видели вещи! – хрипит она не своим голосом.
– Я помню, – кивает Вадик. – Я шел замыкающим, хмарь была очень густой. У меня еще на груди висела сумка с консервами. Я даже не услышал, как лопнул трос. Просто в какой-то момент понял, что он бьет по ногам… А потом… потом…
Он запинается, колеблется.
– Ты долго бродил по хмари, да? – подсказывает Серый. – Мы нашли твои вещи разбросанными.
– Да. Я решил, что стоять нельзя и надо как-то отмечать путь. Старался ходить по кругу от рюкзака до рюкзака и ставил между ними банки. Думал, что лучше оставаться на месте, хмарь все равно бы ушла, – говорит Вадик. – Но она все не уходила, а фонарик сел, и вы всё не возвращались… И я запаниковал…
– Мы нашли твою одежду! – шепчет мама, медленно опуская пистолет.
– Я… Я ее снял, когда отмечать путь стало нечем, – медленно говорит Вадик, и Серый понимает, что это уже откровенное вранье. – Было тепло, я не замерз, а потом вышел из полосы. Несколько дней ходил вдоль дороги, а потом меня подобрали люди. Потом я прибился к другим, ушел и от них… В общем, в последние дни я вообще был один… Ходил как-то, ну и вышел на эту деревню. А тут вы!
Бестолковая, безыскусная и невероятно глупая ложь буквально режет уши. Но маме ее хватает. Пистолет падает в дорожную пыль, она всхлипывает и шагает к Вадику. Тот хватает ее в объятья.
– Прости! – шепчет мама. – Господи, я чуть с ума не сошла! Мы думали, что ты… Где твои вещи? Почему ты босой?
И вот на эти вопросы Вадик явно ничего не может придумать. Он смотрит на Серого, и на лице от осознания, что тот все понял, проступает выражение жуткой паники.
– Мам, ну что за вопросы? – Серый подмигивает брату. – Очевидно же, что он забрел в один из домов, хотел переодеться и тут увидел нас!
– Ага, – подхватывает Вадик с облегчением. – Выбежал прямо так. Про все забыл. И, мам… Я жутко голодный… И мне бы помыться…
Мама смеется, вытирает слезы и, улыбаясь, тянет его домой.
– Пойдем. Я тебя супом накормлю и познакомлю со всеми.
Вадик идет за ней, подгребает Серого под бок и ерошит ему волосы.
– Ну, привет, шкода, – бормочет он, и в его глазах на мгновение мелькает белая мигательная перепонка.
– Привет, тойота! – привычно отвечает Серый и бесстрашно улыбается.
Их встречают настороженно. История о потерянном сыне, совершенно случайно набредшем на эту деревню, звучит откровенной сказкой. И если Верочке и Олесе достаточно принести кучу клятв, что Вадик пришел один и больше никого с ним нет, то вот Михась и Прапор не столь снисходительны. Как только они заходят на кухню, так сразу же наседают с неудобными вопросами. Когда Серый уже готов признаться в желании, у Вадика кончается терпение. Он взрывается, кроет Прапора и Михася матом, а потом просто-напросто замолкает и идет мыться в баню, едва та освобождается.
– Очень странная история, – говорит Михась, глядя в окно на его долговязую фигуру. – Василек, иди, присмотри за ним, поспрашивай там аккуратно… ну, ты умеешь.
Василек кивает и, схватив полотенце, идет следом за Вадиком. Серый едва сдерживает довольную улыбку. Он прекрасно знает, что Василек ничего не спросит и не захочет спрашивать, а очень даже наоборот – поможет додумать убедительные детали.
– Странная история, – поддакивает Прапор. – Марина, ты…
– Вы ничего не понимаете. Все очень просто, – говорит мама, и ее лицо озаряет просветленная улыбка.
– Что просто? – моргает Михась. – Что ты поняла?
– Случилось чудо, – улыбается мама. – Настоящее чудо. Я просила Бога каждый день, и Он услышал. Как в Библии. Оставьте моего мальчика в покое. Он заслужил.
Тимур крякает, переглядывается с Серым. И Серому тоже не нравится такая логика мамы. Но, к его удивлению, Прапору и Михасю объяснения хватает. Когда Вадик возвращается и садится за стол, они больше ничего не спрашивают. Василек на вопросительные взгляды только отрицательно мотает головой и улыбается.
– Все нормально. С ним правда больше никого, – шепчет он тихо и лукаво подмигивает Серому.
Мама подкладывает еды, и брат ест как не в себя. На предложение постричься он отвечает решительным отказом и заявляет, что будет жить в комнате с Серым и Тимуром. Поскольку больше подходящих спальных мест в доме нет, им приходится идти за креслом-раскладушкой в соседний дом. Едва они заходят в прихожую, как Тимур по своему обыкновению прямо спрашивает:
– Ты тот самый Вадик, которого съела хмарь, да?
Вадик спотыкается о порог и влетает в косяк.
– Серый, ты что, всем рассказал? И на фига я тут напрягался и сочинял? – возмущается он.
– Не всем. Только Тимуру, – качает головой Серый. – Ну, и мама, конечно, знала… Но ты ей правильно соврал… Понимаешь, это такое место…
Они вдвоем рассказывают Вадику о Юфиме и Зете, об исполнении любых желаний и запретах. Вадик недоверчиво хмыкает, качает головой. Его влажные волосы вьются локонами, придают сходство с актерами прошлого. Ему бы пошла роль вампира, костюмы Юфима и Зета, антураж их усадьбы. У Серого так и чешутся руки взять карандаш и перенести этот образ на бумагу.
– Звучит бредово, – говорит Вадик.
– Но так и есть! Или скажешь, тебя не съела хмарь, а твоя история – правда? – спрашивает Серый в лоб.
Вадик нервно отводит взгляд, трет шею и после паузы негромко признается:
– Я не помню. Я просто бродил, отмечал путь и звал вас, а потом в какой-то момент оказался раздетым и вышел сюда. И волосы отросли.
– И всё? – разочарованно тянет Тимур. – Да ну, я так не играю!
– Что, совсем ничего больше не помнишь? – не отстает Серый. – Я же видел у тебя в глазах перепонку, как у птиц. И Василек… Ну, он тоже из хмари.
Вадик выпрямляется, руки безвольно падают вдоль тела, голова резко дергается, а глаза расширяются и лишаются всякого выражения. Из груди у него вырывается клекот, на лице какое-то дикое мгновение мелькает острый клюв.
– Офигеть! – восторженно кричит Тимур. – Так вот что там за птицы на кладбище!
Вадик моргает, уже по-человечески морщится и снова трет шею.
– Помню, – неохотно говорит он. – Помню ощущение ветра. Я летел… Но это… вроде как сон. Честно говоря, я не до конца уверен, что это все мне не чудится…
– Погоди, ты что, типа сразу осознал себя вороном? – спрашивает Тимур и смотрит на Серого.
– Нет… Да… Не знаю, – путается Вадик и морщит лоб. – И вообще, я не хочу об этом говорить!
– Слушай, Серый, – возбужденно шепчет Тимур. – Это же получается, что и Руслан и Ко тоже были того… воронами! Они тоже осознавали, получается?
Серый пожимает плечами и задумывается.
– Получается, так.
– И на фига тогда хозяева их сделали? – задает Тимур очень резонный вопрос и тут же сам себе отвечает: – Блин, Михась же поспорил на оружие! И тогда, после исчезновения, в небе летали вороны, помнишь? Это, получается, типа испытание было? Уцелеете – и вот вам автоматы?
– Я вообще не понимаю, о чем вы тут говорите, – признается Вадик. – Какие автоматы?
– О… Это такая история! – закатывает глаза Тимур. – Закачаешься! Короче, дело было утром…
Серый не вслушивается в их разговор – он просто счастлив, что Вадик снова с ним, пусть и несколько изменившийся. В таком же радостно-блаженном состоянии он помогает брату устроиться и вместе с ним бродит в поисках нужных вещей.
Кресло-раскладушка встает в их с Тимуром комнате, одежду, обувь и прочие мелочи вроде зубной щетки Вадик тоже приносит из соседних домов.
– Зачем взяли это старье? – морщит нос Олеся, увидев одежду. – Можно же у хозяев попросить что-нибудь.
– В домах полно всего, – жмет плечами Вадик. – И почти нового.
– Но они принесли бы по размеру!
– Я не настолько уникальный, чтоб отдельно шить. Да и когда они всё это принесут… – отмахивается Вадик, и в его глазах проступает нечто, что очень походит на знание. То самое, из-за которого Василек отдал свою косу хозяевам. – Не стоит беспокоить их из-за ерунды.
Вечером Серый, Вадик и мама долго-долго сидят и разговаривают. Мама все норовит прикоснуться к Вадику, погладить по волосам, взять за руку, словно не до конца верит в его материальность.
А на следующий день, прямо с раннего утра Серый идет в усадьбу к близнецам. Ему открывают после первого же стука, и Юфим, сонный, растрепанный, молча подает ему руку. Серый переступает через порог и больше из того дня ничего не помнит.

Глава 15

– Так, мне нужны формочки для запекания из фольги… И вы можете починить духовку?
– Мне бы полено дубовое. Я всё обошел, а дубы тут не растут…
– Я хочу леску и чешский бисер! А именно белый, розовый, желтый, бежевый…
– Мясо! Страсть как хочется нормального мяса! Дайте кролика какого-нибудь, что ли…
Желания сыплются, словно из рога изобилия. Ни Олеся, ни Верочка, ни Прапор, ни Тимур не стесняются. Поняв принцип благодарности, они заказывают разные вещи, нужные и не очень. Хозяева ни разу не отказывают. Так мастерская Прапора пополняется самыми разными инструментами. Верочка окончательно перебирается на кухню и что-то самозабвенно варит, жарит и закручивает. Олеся с головой погружается в плетение украшений и – неожиданно – вышивку. Хобби абсолютно бессмысленное в постапокалипсисе, но Серый молчит – у него не лучше. А Тимур получает совершенно домашнего очаровательного кролика, на которого ни у кого, даже у Михася, не поднимается рука. В результате зверь торжественно нарекается именем Кроль и устраивается в просторном вольере.
Отдариваются по-разному: Олеся, которая обычно терпеть не может готовку, встает к плите и ваяет хозяевам настоящие произведения искусства, а потом в ход идут бисерные браслеты, воротнички и кулоны. Прапор выпиливает им самые разные безделушки: от матрешек до огромного купидона. Тимур пишет в их честь музыку, Верочка же… от Верочки, похоже, достаточно простого «спасибо», и это настораживает. Слишком ласковы с ней хозяева.
Серый попросил бы краски и бумагу, потому что рисовать хочется, а уже почти нечем, но его останавливает какой-то внутренний тормоз. Словно, как в сказке, число желаний ограничено и растрачивать их на ерунду вроде красок после возвращения брата глупо. Плюс внезапно возникают совсем другие проблемы, и становится не до просьб. Проблем две: мама и Вадик.
Вадик вливается в группу с трудом. Если Василька не видно и не слышно, потому что большую часть времени они с Михасем проводят на пасеке, то вот брат… Он, в отличие от Серого, высказывает все в лицо. И Тимуру до него очень далеко.
– Какая мадемуазель! – присвистывает он, увидев Олесю впервые. – Как тебя зовут, прекрасное видение?
– Олеся, – кокетливо отвечает Олеся и улыбается. Она после бани розовая, свежая, короткое каре зачесано назад, открыв красивый лоб. Голубой махровый халат подчеркивает девичью свежесть.
– Олеся… Я понимаю, что не зря учил стихи в школе, – Вадик прикрывает глаза и щелкает пальцами. – Мне стан твой понравился тонкий, и весь твой задумчивый вид, а смех твой, и грустный, и звонкий, с тех пор в моем сердце звучит…
Олеся довольно хихикает.
– Ты губу не раскатывай, – хмурится Тимур, когда она уходит переодеваться. – Олеся моя девушка.
Вадик ухмыляется.
– Это уже решит она сама.
И с тех пор не упускает случая подразнить Тимура и осыпать Олесю комплиментами. А еще Вадика не устраивает Прапор.
– Этот лысый черт к маме подкатывает? – спрашивает он, увидев, как Прапор дарит маме шкатулку, а мама с улыбкой ее принимает.
Серый дергает его за руку и поспешно тащит из дома к роще. Вадик недовольно сопит, но молча идет и устраивается рядом с Серым в тени деревьев, почти у вершины холма.
– Он не черт, он нормальный, – говорит Серый, наконец.
Вадик хмурится, глядя то на расстилающуюся внизу деревню, то на кусты, за которыми скрывается пруд, то на кладбище, и не собирается отклоняться от выбранной темы.
– Ну-ну, нормальный. Отдаст пару команд и ждет, что проблемы сами рассосутся. Сам же все время пилит в мастерской. Да еще страшный, как хмарь, и воняет черт-те чем! Невозможно за одним столом сидеть!
– Я думаю, мама сама разберется, – говорит Серый, слегка шокированный тем, что брат даже понюхать Прапора успел.
– Мама не разберется, – заявляет Вадик уверенно. – Она очень впечатлительная. Ее надо защищать. Порой от себя самой. Видел, чего она в своей комнате устроила?
Серый тяжело вздыхает, обрывая листики с травинок. Мама не скрывает, что за возвращение Вадика следует благодарить не кого-нибудь, а Бога, убеждает, что человек, от которого они убегали всей семьей, был прав, и пару раз намекает, что даже смерть отца была нужна.
А отец следующий, кого Серый хочет вернуть, но никак не решается.
– Последние дни, Сережа. Место, всё, что тут происходит, – это все даровано нам как испытание, понимаешь? И нам нужно молить Его о милости пройти его. Каждый день, – шепчет мама Серому чуть ли не ежедневно и идет к себе в комнату молиться. И даже то, что среди книг есть старый потрепанный молитвенник, расценивается ею как знак.
А в ее комнате устроен иконостас. Большой, красивый, от пола до потолка. Все иконы побиты рыжей хмарью, потому что мама приносит их из деревни и опять-таки расценивает это как знак – ведь на уцелевшей улице ни в одном доме нет никаких икон. Вадик чуть когти не выпускает, а Серый едва удерживает непечатное ругательство, когда выясняют, что мама ходила на поиски одна. От хмари иконы чистит Прапор, он же делает новые рамочки и полочки. И даже не ругает маму за то, что она ходила за границу в одиночку, только преданно заглядывает ей в глаза и улыбается.
– Я не знаю, что с ней, – хмуро говорит Серый. – Она такой не была.
– Не была? А помнишь, как она до последнего не хотела уходить из секты? Если бы тебя не решили принести в жертву, она бы там так и сидела. – Вадик машет рукой. – Она же всегда верила.
Серый вздрагивает. О таком он даже думать не хочет.
– И вообще… Все, что тут происходит, вполне можно отнести к мистике. А чудо, с точки зрения мамы, либо от Бога, либо от дьявола. И насколько я понял, мама ничего не просила. Мне, кстати, она запретила. Подозревает, что тут всё от дьявола, – продолжает Вадик и замолкает, задумавшись.
– Хочешь сказать, она права?
– Честно? Не знаю. Но судя по твоим рассказам, очень похоже, что без потусторонних сил тут не обошлось. Близнецы эти, пруд, в котором отражается черт-те что, кладбище это ухоженное… Я. В совокупности все очень даже тянет на какую-то такую силу.
– В совокупности. Но лично у меня создается впечатление, что это видим лишь мы с Тимуром. Мама не делилась со мной подозрениями. Ну… Она все время хотела уйти. И в первый день и вообще… Почти до твоего появления. А сейчас… Ну, ты сам знаешь.
– Вы оба те еще тихушники, так что это ничего не значит. Сто процентов, все она видит и замечает, а молчит, чтобы не волновать. – Вадик запускает руку в волосы, забывшись, и досадливо морщится.
Хвост безжалостно испорчен, приходится стягивать резинку и переделывать. Серый помогает, пропускает густые пряди сквозь пальцы, разглаживает вихор, стараясь не дергать. Вадик сидит ровно и молчит. Серый пытается переменить тему:
– Почему ты не отрежешь волосы?
– Пока рано, – туманно отвечает Вадик. – Слушай, маму оставлять так нельзя. Я как посмотрю на нее – так перед глазами эта секта с толпой. Тебя тащат в хмарь, а все воют, кланяются, орут…
Его передергивает.
– Она не будет такой, как те придурки, – возражает Серый.
– Хотелось бы верить, но верится с трудом, – вздыхает Вадик. – Надо что-то делать. Пока не знаю, но обязательно придумаю. Меня знаешь еще что интересует?
– Что?
– Чем ты за меня с хозяевами расплачивался? Ведь ты должен был чем-то расплатиться, – Вадик рассеянно дергает себя за волосы, взгляд у него одновременно серьезный и какой-то отсутствующий, устремленный вовнутрь.
Серый молчит и никак не находит слов, чтобы рассказать о том, что у его крови исчез металлический привкус. Теперь она пресная, отдающая землей. Нечеловеческая, хоть еще красная. Серый из школьного курса помнит, что если исчез металлический привкус, то должен исчезнуть и цвет. Ведь и привкус, и цвет крови дает железо.
Вадик оглядывается на него, и Серый понимает, что без ответа не обойтись, открывает рот. Получается с неожиданным трудом. Ощущение такое, что губы присохли друг к другу, приходится их облизать.
– Не волнуйся. Ничего страшного со мной не сделали, – наконец, говорит он. – А ты? Как ты… себя чувствуешь? Ну, я про… – Серый не находит слов, чтобы описать перья и странные птичьи повадки, и просто неопределенно машет рукой, но Вадик понимает и сжимает пальцы – от волнения у него вновь вылезли когти.
Он нервно смеется, глянув на них, и ложится на спину, закидывая руки за голову.
– На самом деле неплохо. Иногда я чувствую себя как во сне, и тело… Как-то непривычно чувствовать тело. Ноги, руки, сердце бьется, головой нужно вертеть, коленки сгибать… Куча суставов, костей, мышцы… – его лоб прорезает вертикальная морщинка от нахмуренных бровей. – И вроде бы так было всегда, но все равно… Не знаю… Еще и мутация эта… Ощущение, как будто у меня вырос хвост. Хочется расслабиться, помахать им, но надо постоянно поджимать.
– Раздражает? – Серый ложится рядом и засовывает в рот травинку.
– Не особо. Всё остальное компенсирует, – Вадик потягивается и с наслаждением дышит.
– Василек такой же. Ты заметил?
– Ага. Сразу же, – легко признаётся Вадик. – Он пахнет так же, как я. И в глазах перепонка…
Опять брат упоминает запахи. У него теперь обостренное обоняние?
– А еще я вроде как чувствую, где Василек ходит, – продолжает Вадик. – Вот, например, сейчас он вон в том сарае.
Вадик привстает и тычет пальцем в самую крайнюю бытовку, которая ближе всех стоит к пасеке. Единственное небольшое окно изнутри закрывает что-то белое, наверное, кусок обоев. Рядом в мангале догорает огонь. В ту же секунду, когда Вадик показывает туда, дверь распахивается, и из темных недр бытовки выходит голый по пояс Михась с насаженными на шампуры овощами и кусками белого мяса, ворошит короткой кочергой в мангале и укладывает шашлык, всем своим видом источая довольство. За ним из бытовки выходит Василек. Он выносит два стульчика, ставит их у стены и тут же устраивается на одном из них, очень осторожно откидываясь на спинку.
– Блин, я тоже хочу шашлык! – Вадик встает. – Где они взяли мясо? Это не Кроль?
– Мы утром зарезали курицу, – отвечает Серый и идет следом за братом.
А тот складывает руки рупором и без малейшего стеснения кричит на весь холм:
– Мы тоже хотим! Поделитесь?
Михась поднимает голову, одаряет их благодушной улыбкой и кричит в ответ:
– Поделимся! Мы на всех готовим!
А потом они вчетвером сидят за походным столиком и едят. Вадик и Василек сидят рядом, и Серый поражается, насколько у них одинаковые повадки: манера наклонять голову, держать шампур… Даже едят они одинаково: кусают и тянут, отрывая. Даже странно, что это видит только он.
– О, глядите, идут наши благодетели, – насмешливо бросает Михась, кивая в сторону кладбища.
Серый оглядывается и видит среди крестов Юфима и Зета. Близнецы неспешно вышагивают по ухоженной дорожке. Они пересекают кладбище, и их фигуры теряются среди деревьев в старой части.
– Может, поговоришь с хозяевами? – осторожно спрашивает Василек. – Еще не поздно…
– Зачем? Я все равно ничего у них просить не буду, – перебивает Михась. – То, что я хотел больше всего, уже со мной. Мне больше интересно, куда они ходят?
– К церкви, – хором отвечают Серый и Василек.
Михась удивленно оглядывает их.
– Какой церкви?
– Ты не видел? Там в роще стоит старая разрушенная церковь, – отвечает Василек, наливая себе компот.
– А зачем им ходить в развалины? – недоумевает Михась.
Василек пожимает плечами:
– Не все ли равно? – и улыбается. – Если хочешь, мы тоже сходим. Попозже, когда уйдут хозяева. Думаю, нам там тоже будет интересно.
– Хочу, – тут же кивает Михась. – Все равно тут больше ничего нет… Кстати, когда ты успел туда сходить? – спохватывается он.
– Я и не ходил, – со спокойной улыбкой отвечает Василек. – Мне Тимур рассказал.
Ответ Михася устраивает полностью. Серый же, хоть и не чувствует лжи, все равно очень сильно сомневается. Василек и Тимур видят друг друга за день от силы раза два, а говорят и того меньше: «привет» да «спокойной ночи». Не интересен Василек Тимуру как человек. С чего бы им откровенничать?
Вадик же явно думает о другом: он встает и, вежливо поблагодарив за угощение, собирается:
– Мы, пожалуй, пойдем.
Михась их не задерживает и так же вежливо выпроваживает:
– Да-да, идите, пацаны. Мы сейчас пчел выпускать будем, а костюмов у нас только два. Вот, возьмите шашлык, отнесите Верочке.
Серый прижимает тарелку к груди и вместе с Вадиком послушно уходит, хотя внутри неприятно царапает. Эту пасеку и этих пчел он желал для Верочки, чтобы она радовалась. А в результате Михась устроил из нее убежище для игрищ со своим… Серый затрудняется в определении Василька. Михась с ним спать не может, у него для этого есть Верочка. Дружескими их отношения назвать тоже нельзя.
– Да, весело тут у вас, – тянет Вадик и потягивается. – Михась вроде как муж беременной?
– Угу, Верочки, – уныло соглашается Серый.
– А постоянно тусуется тут со своим дружком. Меня так и подмывало спросить, кто кого, но этот Василек бережет спину, чего не может быть, если они… – рассуждает Вадик и оживляется, заметив хмурый взгляд Серого. – О, ты знаешь? Кто они друг другу?
– Михась у нас немножечко маньяк – если никого не бьет, то слетает с катушек, – бурчит Серый. – А Василек у него громоотвод… И не вздумай сказать об этом Верочке, понял? Она беременная. Ей нельзя расстраиваться.
Вадик присвистывает и вновь тянет:
– Да, весело тут у вас… А когда планируешь рассказать? Ты же планируешь? Всё же женщина она красивая, на Скарлетт Йохансон похожа…
От понимающих смешинок, пляшущих в глазах брата, хочется спрятаться.
– Никогда, – еще тише отвечает Серый, выставляя перед собой тарелку с шашлыком и стараясь стать меньше. – Это не мое дело.
– Се-е-еры-ый… – тянет брат и отбирает шашлык, попутно треснув по хребту. – А то я не вижу, как ты на нее смотришь! Дать знать по любому надо. Во-первых, это отец ее детей. А ну как у них что-то такое вылезет? Во-вторых, есть шанс, что она бросит этого мужика и уйдет к тебе!
– Ага, ко мне, держи карман шире, – злобно отвечает Серый, борясь с желанием треснуть любимого братца по макушке. – Скорее к тебе. Я, по ее скромному мнению, для нее маленький. А тебе двадцать один уже.
– Я буду вести себя с ней как последнее чмо, – обещает Вадик. – У нее не останется другого выбора! Не отбивать же у родного брата девушку? Да и вкусы у тебя специфические… Беременная женщина! Разница в возрасте десять лет! Какой ужас, мой братец – геронтофил! – и он в притворном ужасе прижимает руки к щекам, округляя глаза.
Вадик такой Вадик. Серого затапливает чувство благодарности.
– Придурок, – со смешком отвечает он. – Но ты ей ничего не скажешь! Обещай! Я сам разберусь!
– Ладно-ладно, как скажешь, – вздыхает Вадик. – Обещаю, что ничего ей не скажу.
– И вообще никому! – добавляет Серый. – Нам же всем вместе жить, понимаешь?
– Да ну как сказать… – загадочно тянет Вадик и замолкает с загадочным видом.
Они приносят шашлык домой, затем увлекаются уборкой, потом Прапор заводит их обоих в мастерскую, чтобы они помогли с покраской очередных полочек, из мастерской их вытаскивает Тимур и ведет на очередной концерт для виолончели соло. Верочка, мама, Олеся и Прапор слушают новую мелодию и дружно признают Тимура гением. Вадик же, далекий от классического искусства, с трудом сдерживает зевоту.
– Как-то скучновато, – заявляет он прямо. – Вот рок или хотя бы фолк-рок – это да. Можешь сбацать тему «Игры престолов»?
– Скучновато?! – тут же вскипает Тимур. – Рок?! Ты издеваешься? Какой рок и фолк? У меня из инструментов – только виолончель и бокалы, а звукозаписи вообще нет!
– Нет – так закажи у хозяев, – невозмутимо отвечает Вадик. – Они тебе кролика притаранили, думаю, и аппаратурой поделятся. Чего тупишь?
– Я не туплю! – гордо отвечает Тимур. – Я не дергаю хозяев без острой надобности! Кроль – это другая история. Я хотел его съесть и передумал лишь из-за его милашности, понял? А какая мне острая надобность в звукозаписи в этой дыре? Мелодии я могу записать и в тетрадку, а творю исключительно для Олеси!
– Да? – восхищается Вадик. – Олесь, ты слышишь? Ты у него муза!
– Ну хватит уже! – краснеет Олеся.
– Да я чего? Я в музыке ничего не понимаю, – смеется Вадик. – Так бы сразу и сказал, что не можешь в «Игру престолов».
– Я не могу?! – разгоряченный Тимур плюхается на место и взмахивает смычком так, что тот рискует лопнуть. – Да я тебе сейчас все мировые хиты из кино зафигачу! По памяти!
И сдерживает слово легко и играючи, спрашивая из какого фильма та или иная мелодия. Все включаются в игру, даже Прапор. Тимур в конце добавляет переложение хита группы AC/DC. Последнее деморализует Вадика окончательно.
– Ладно, понял, – бормочет он. – О’кей, признаю. Ты гений.
– Вот! – Тимур гордо задирает нос и ведет им в сторону кухни. – Верочка, а у тебя там ничего не подгорает?
И точно, в аппетитных запахах, летящих с кухни, есть нотка гари. Серый настолько увлекся музыкой, что не заметил.
– Ой, точно! Кулебяка! – спохватывается Верочка и смотрит в темное окно. – И ужинать уже пора… Михась с Васильком что-то припозднились…
– Сиди, – мама опускает ладонь на ее плечо и встает. – Мы с Олесей накроем. Тебе надо больше отдыхать, ты и так весь день у плиты.
– Да какие это дела? – улыбается Верочка. – Я же не наклонялась и почти не стояла.
– А я схожу за Васильком и Михасем, – вызывается Тимур. – Я мигом!
Серый с Вадиком помогают накрыть на стол, режут восхитительный пирог, мама раскладывает по тарелкам ужин, Олеся делает салат. Они рассаживаются, мама призывает всех помолиться, пока Тимур ходит. Соглашается только Прапор, но ее это не расстраивает. Они бормочут, мама крестится. Серый, подперев голову рукой, с тоской наблюдает. Вадик сидит напротив, и в его глазах отражается точно такая же тоска. Наступает тишина. Тимура, Михася и Василька всё нет.
– Что-то они долго, – наконец, озвучивает общую мысль Олеся.
Через десять секунд хлопает дверь, и в столовую влетает запыхавшийся, раскрасневшийся от бега Тимур. Он приваливается к косяку и хватает воздух ртом, выталкивая слова:
– Нет… их… Нигде…
– Что? – переспрашивает Прапор.
– Что значит нет нигде? – бледнеет Верочка.
Тимур мотает головой, смотрит дикими глазами. В электрическом свете его каштановые волосы отчетливо отливают рыжиной, в карих глазах блестит золото.
– Пропали… – выдыхает он. – Они оба пропали!

Глава 16

Ни о каком ужине, разумеется, речи больше не идет. Все бросаются на поиски Михася и Василька. Верочка, придерживая круглый живот, идет вместе со всеми, не слушая никаких уговоров. Группа разделяется. Серый, Вадик и Верочка прочесывают холм, но ни в роще, ни у пруда Михася с Васильком нет. Верочка тревожно кусает губы и с каждой минутой становится все бледнее и бледнее. Ей тяжело ходить, но она упрямо шагает, заглядывая под каждый куст. В ее светлых глазах плещется страх. Серый тоже боится, но это скорее страх найти одну пустую одежду, ведь это бы означало, что Михася с Васильком съела хмарь, что она все-таки проникла сквозь щит. Желтый свет фонарей скользит по зелени, выхватывая то ветки, то траву, то стайку мошек. Одежды нигде нет, но Верочку это ничуть не успокаивает. Кое-как отговорив ее идти на пасеку, Серый с Вадиком ведут ее к дому, где их уже поджидают остальные.
– У пруда их нет, – говорит Серый.
– Мы с Тимуром были у хозяев, – поднимает руку Олеся. – В усадьбе их тоже не видели.
– Пасека пустая. Тарелки помыты, все убрано. Ни записки, ни следов – ничего, – рапортует мама. – Такое чувство, что они просто собрались и ушли.
– Ушли?! Они не могли просто взять и уйти! – нервно вскрикивает Верочка и заламывает руки. – Михась не смог бы уйти без меня! Он бы меня не бросил!
Прапор подходит к ней, обнимает за плечи и успокаивающе гладит по голове. Верочка дрожит и не выдерживает – всхлипывает, начинает плакать. Серый смотрит, чувствуя себя беспомощным до отвращения. Злость на Михася затапливает его медленно, начиная с кончиков пальцев, льется в живот, поднимается до груди и плещется где-то у сердца. Она рождает мечты и фантазии о том, как Михась выходит из кустов с веселым «Шутка!», а Серый сбивает его с ног одним ударом в челюсть. Потому что Верочка не заслуживает такого отношения, ей плохо, она испугана, а Михась наплевал на всё…
– Конечно, он бы не бросил, – тихо говорит Прапор низким голосом и смотрит на маму.
Мама расстегивает кофту и достает пистолет Юрия. Верочка шмыгает носом и отшатывается. Олеся ойкает.
– Их могли увести, – говорит мама, щелкнув предохранителем, и разворачивается к деревне.
Все дружно настораживаются и смотрят туда же, на побитые хмарью дома и пожухлые заросли.
– Минуточку! – влезает Вадик. – Мы с Серым видели Михася и Василька днем. Они хотели сходить на кладбище, там какая-то церковь есть. Кто-нибудь ее проверил?
– В первый раз слышу о церкви, – удивляется Прапор.
Вадик смотрит на него и выразительно выгибает бровь.
– Вы тут живете черт-те сколько и до сих пор не осмотрели холм?!
– У нас были другие дела! Интереснее, чем бродить среди мертвецов! – рявкает Прапор.
– О, мы с Серым там были, – оживляется Тимур. – И кстати, да, я о часовне не подумал!
– Я тоже, – Серый неловко мнется, переступает с ноги на ногу. Злость стремительно уступает стыду, и тот обжигает так, что стоять на одном месте почти невыносимо. – Я вообще забыл, что они хотели туда сходить…
Мама немного расслабляется, вновь щелкает предохранителем и прячет оружие.
– Балбесы, – ворчит она, но в глазах мелькает улыбка. – Пошли проверять кладбище и церковь. Что за церковь-то?
– Часовня, – поправляет Тимур и взмахивает руками. – Для церкви она маленькая, поэтому за деревьями ее не видно. Такая каменная дура. Она в старой части. Вообще, это те еще руины. Жуть жуткая. Крыши почти нет, стены развалились. А фрески у входа смотрят так, что сразу понятно – для кладбища строили. Чтобы внутрь сунуться, надо совсем быть без башки. Но Михась, в принципе, такой, да…
Он вздыхает, замолкает и ерошит волосы. Серый согласен с каждым его словом. Да, Михась при настроении вполне способен полезть внутрь руин. А там уже могло случиться что угодно. Вполне возможно, что эти два лучших друга лежат внутри часовни, придавленные обвалившейся стеной, и даже не в состоянии позвать на помощь.
– Тогда идем туда! – Верочка разворачивается, снова включает фонарь, но Прапор аккуратно придерживает ее за плечо.
– Девочки, может, подождете нас дома? – говорит он.
И Серый прекрасно понимает сомнение на его лице. Кладбище и днем-то не вызывает желания прогуляться, а сейчас – тем более.
– Ты за кого меня принимаешь, Прапор? – возмущается Верочка, оттолкнув руку. – Думаешь, после всего я какого-то кладбища испугаюсь?! Я пойду!
– А если Михась ранен? Не могил, так крови точно испугаешься. Подумай о детях, Вер, – резонно спрашивает Прапор и выразительно смотрит на Олесю.
Та озадаченно моргает. Тимур соображает быстрее и шепчет ей пару слов на ухо.
– Я не пойду! – театральным голосом говорит Олеся и хватает Верочку под локоть. – Там страшно! Верочка, миленькая, останься со мной, а? Я одна с ума сойду!
– Да, Вер, – поддакивает мама. – И наверняка нужно будет лекарства подготовить, повязки, бинты, шприцы… Ты разбираешься в этом лучше меня.
Верочка неохотно уступает. Олеся, щебеча о чем-то неважном, уводит ее в дом. Все проверяют фонари, и Прапор ведет группу на кладбище.
Ворота открываются со зловещим скрипом, лучи сразу же выхватывают лица на памятниках, скользят по цветам, оградам. Свежая голубая краска на скамейках и столиках бросает холодные блики. У некоторых крестов лежит нехитрое подношение: пара конфет, наполненные рюмки, кусочек хлеба. Серого пробирает нечто ледяное и горькое, очень знакомое по другим деревням и квартирам, чьи хозяева исчезли прямо из постелей. На этих могилах лежит точно такой же отпечаток личного, словно к этим людям постоянно ходят родственники из деревни, убирают, красят, поминают, рассказывают последние новости и вырывают сорняки из земли. Но разум понимает, что это работа близнецов. В деревне больше никого нет, и ходить к почившим, помнить о них, кроме хозяев, некому.
– Душераздирающее зрелище, – тихонько шепчет Вадик, вторя мыслям Серого, и ненавязчиво придвигается ближе. – И будь поспокойнее.
– А? – Серый непонимающе оглядывается, поправляя тяжелый налобный фонарь.
Свет падает на брата. Тот щурится и прикрывает рукой блеснувшие мигательной перепонкой глаза. За его спиной скользящая по светлому памятнику тень поводит огромным клювом и недовольно распускает перья.
– Я говорю, спокойнее. У тебя глаза… серебрятся, – шепчет Вадик и дергает Серого за волосы. – И волосы становятся другими.
Серый невольно косится на длинную челку и действительно видит среди пепельных тонкие черные и белые прядки, переливающиеся странным блеском, словно снег. Из-за чего вдруг идут изменения и как их остановить, Серый не понимает, но замирает и послушно дышит. Ледяная рука, сжавшая живот, медленно разжимает пальцы. Вадик смотрит и ждет, невозмутимый. За его спиной колышется тень огромного ворона.
– Вот, теперь нормально, – улыбается Вадик и тянет его за остальными, пока они не обратили на них внимание. Мама уже оглядывается.
– Вы чего отстали? – понизив голос, спрашивает она.
– Ремень на фонаре поправляли, – беспечно отвечает Вадик, демонстративно щелкая пальцами по виску. – Тяжелый, зараза.
Мама встает и пропускает их вперед.
– Не пропадайте с моих глаз, – говорит она.
Серый кивает и косится на челку. Та вновь пепельная.
Чем дальше они идут, тем старше становятся даты на могилах и выше деревья. Надгробия прячутся в густой темноте, которую неверный звездный свет лишь подчеркивает, а не разгоняет. Силуэты крестов и могильных оград, тихие, неподвижные, вкрадчиво напоминают, что на этой земле нет вечной жизни, а ветви деревьев в потемках и вовсе кажутся скрюченными иссохшими руками то ли мертвецов, то ли самой смерти, которая ходит по пятам и в любой момент может схватить. А она может, особенно здесь, на этой сказочной земле.
Все сбиваются в кучу, за спину Прапора, чтобы не потеряться, и светят перед собой. Звездный свет едва пробивается сквозь кроны, обтесанные временем надгробия и плиты пугают гротескными тенями. Серый моргает, осознав, что, по идее, не должен видеть никаких теней, ведь свет у фонарей очень яркий, а звезд недостаточно, чтобы осветить все так хорошо. Но он видит.
– Не удивлюсь, если сейчас откуда-нибудь выплывет привидение, – Тимур клацает зубами прямо в ухо Серому, а тот даже не понимает, в какой именно момент друг повис на плече.
Часовня выплывает из тьмы неожиданно. Едва различимые фигуры святых у темной пасти входа чуть блестят нимбами. Облупившиеся лики смотрят с предвкушением, а из тьмы тянет холодной сыростью. Память услужливо подбрасывает воспоминание из детства: так же ощущалась могильная яма на похоронах деда. Краем глаза Серый видит, как мама крестится, и его тянет последовать ее примеру. Тимур, не стесняясь, подхватывает под руку еще и Вадика. А Вадик стоит, засунув руки в карманы ветровки, и, на первый взгляд, не испытывает никаких неудобств.
– Миленько тут, – тянет он и с насмешливой улыбкой косится на Тимура.
– Иди ты! – злобно отвечает тот и крепче сжимает руки.
Вид у Тимура испуганный до крайности. Он смотрит то на часовню, то чуть в сторону, на мраморных ангелов, застывших со сложенными ладонями над могилой Грозовых Захара и Ефима.
– Серый, – голос у Тимура предобморочный. – Они шевелятся!
Серый дергается, широко распахивает глаза и смотрит на ангелов.
– Ерунду не болтай! – шипит Вадик. – Камни не двигаются.
– Одежда шевелится, – не умолкает Тимур. – И крылья… Перья колышутся…
– Это тени играют.
– А голоса? Слышите, там внутри часовни кто-то поет…
– Это ветер воет. Успокой свое творческое воображение! – отвечает Вадик и для убедительности отвешивает подзатыльник.
Подзатыльник помогает. Тимур ойкает, пинает Вадика, но успокаивается и молчит. Пока они пихают друг друга, Прапор с мамой поднимаются по ступенькам и светят внутрь.
– Михась? Василек? – кричит внутрь Прапор. – Вы здесь?
Отвечает ему лишь слабое эхо, какое бывает в любых пустых зданиях.
– Поют же, – вновь скулит Тимур, цепляясь уже за Серого. – Ну вы что, не слышите, что ли?
– Хватит нагнетать! Умолкни! – рявкает Вадик в полный голос, и его тень на земле раздраженно щелкает огромным клювом.
Тимур замечает ее, захлопывает рот, белеет и стискивает плечо Серого так, что тот шипит от боли.
– Мальчики, тихо, – вмешивается мама. – Имейте уважение к покойным!
Тимур медленно поворачивает голову в ее сторону. Глаза у него дикие и золотые, пряди завиваются прямо на глазах в кудри, и рыжий блеск в них становится все ярче с каждой секундой.
Серый хватает капюшон его куртки и нахлобучивает ему на голову по самый нос, пока никто не заметил. Мама еще раз шикает на них и бесстрашно заходит внутрь. Прапор тут же идет за ней.
– Нет, это все-таки церковь! – уверенно говорит мама, водя фонариком по стенам и аркам. – Вон, смотрите, вот тут притвор, а это стена иконостаса. Ого, тут даже царские врата сохранились!
Тимур затаскивает Серого в церковь и останавливается, глядя назад. Вадик насмешливо улыбается.
– Ты чего? – непонимающе спрашивает Серый у Тимура.
– Ничего. Это святая земля, – нервно отвечает Тимур, все еще косясь на ангелов и Вадика. – Нечисть сюда не может войти.
Вадик спокойно поднимается по ступенькам, останавливается в дверях и с насмешливой улыбкой ступает на каменный пол.
– Когда она святой-то была? – бросает он, отбирая у Тимура последние крохи спокойствия, и оглядывается.
Серый тоже вертит головой, ведь в прошлый раз им с Тимуром было не до того, чтобы рассматривать стены.
Фрески внутри сохранились гораздо лучше, чем снаружи, хотя ни одного сюжета на стенах нельзя увидеть толком. Потеки, облупившаяся краска напрочь стерли лица святых, оставив лишь окружность нимбов да одежды. Как ни странно, одежды на всех изображениях видно отчетливо. Иконостас пуст. Единственное, что выбивается из картины полной разрухи – большие двустворчатые двери царских врат, потемневшие от времени, но абсолютно целые.
– Слушайте, Михася и Василька тут нет, – добавляет Вадик.
Да, их нет. Некоторые колонны обвалились, на полу лежат куски стен, но их недостаточно, чтобы придавить кого-то насмерть. Мама и Прапор бродят между ними, а потом переглядываются.
– Алтарь, – говорит мама. – Остался только он. Мальчики, проверьте.
– А ты? – удивляется Прапор.
Мама смотрит так, словно он ляпнул глупость, и поясняет:
– Я женщина. Женщинам туда заходить нельзя.
В разрушенном храме это звучит до того нелепо, что ни у кого не находится возражений. Серый, Тимур и Вадик подходят к дверям, налегают на них, готовясь выламывать, но те вдруг легко и распахиваются, чуть скрипнув.
Из алтаря, закрывая собой все, выступает высокая фигура в белом, сияющая и ослепительная. Тимур издает оглушительный вопль:
– Ангел!
Вереща, он отскакивает назад. Вадик шарахается прочь от дверей. Серый от них не отстает – полный ужаса вопль гонит не хуже плетей. По ушам бьет выстрел, и ангел небрежным, каким-то ленивым движением наклоняет светловолосую голову набок. Пуля выбивает каменную крошку на стене позади него – буквально в сантиметре от того места, где еще секунду назад была голова.
– Как нелюбезно с вашей стороны, Марина Викторовна… – укоризненным и очень знакомым голосом говорит ангел и спокойным, совсем человеческим движением отряхивает темные брюки.
Серый понимает, что никакой это не мраморный ангел, а очень даже живой Юфим в белой рубашке, и сияние ему придает самый обычный желтый свет от их собственных фонарей.
– Господи, Юфим Ксеньевич! – ахает мама, опустив руки. – Простите, бога ради, я не хотела!
– Дура! Дура, в царя мать! – рявкает Прапор и отбирает у нее пистолет. – А ты идиот! – набрасывается он на Тимура и в сердцах отвешивает ему оплеуху. – Чтоб еще раз заорал под руку! Я тебя на трёх березах раскорячу и через сито пропущу! Из-за тебя чуть человека не убили, етить-колотить! Что бы мы потом Зету говорили?!
Он еще пару раз отвешивает Тимуру подзатыльник и останавливается, когда Юфим перехватывает его руку.
– Не нужно рукоприкладства, – доброжелательно говорит хозяин. – Все же ничего не случилось.
– Ладно, – кивает Прапор и поддает Тимуру ногой по пятой точке. Тот пролетает пару шагов, спотыкается об обломки колонны и цепляется за остатки каменной стены, чтобы не упасть.
– Сударь, я же просил! – восклицает Юфим.
– Про ногоприкладство речи не шло! – с достоинством отвечает Прапор и выдыхает. Руки у него едва заметно дрожат. – Вас точно не задело?
Юфим с неизменной улыбкой пожимает плечами и трет ухо, мимо которого пролетела пуля.
– Меня спасла привычка наклонять голову, – говорит он. – Но что вы здесь делаете в такое время?
– Михась и Василек, – отвечает Прапор. – Мы их так и не нашли. Это последнее место, где мы не искали.
– Ах да, Тимур Ильясович справлялся о них у Зета Геркевича, – вспоминает Юфим, и тон у него такой безразличный, словно он припоминает ничего не значащую мелочь. – Что ж, их здесь нет, как видите.
– А что вы здесь делаете в такое время? – спрашивает мама, отдышавшись.
Серый в который раз поражается ее самоконтролю. Вот так взять и отложить переживания на потом может не каждая женщина, а уж маме с ее тревожностью, казалось бы, это вовсе не по силам. Однако нет. Она всегда собирается, делает все, чтобы выплыть, и только потом плачет и переживает. Вот и сейчас она искренне испугалась, что выстрелила, но едва убедилась, что человек цел, как взяла себя в руки и пошла в наступление.
– Время уже позднее, что вы тут делаете?
– О, ничего секретного. Можете посмотреть.
Юфим взмахивает рукой по направлению к алтарю, и мама светит фонариком внутрь. Серый невольно придвигается ближе, загораясь любопытством. Первое, что он видит, – прямоугольный короб, накрытый красной тканью. На нем стоят горящая свеча и затейливая чаша из желтого металла, подозрительно похожего на золото. Спустя секунду мозг узнает в непонятном предмете импровизированный престол, обычный для любой церкви. Чуть дальше, как и полагается по всем канонам, располагается жертвенник. Вопреки всем известным Серому правилам тот заставлен красивыми тарелками с самыми разными овощами, фруктами, встречается и жареное мясо. По церкви пробегает ветер, огонек на свече дрожит, и Серому чудится едва уловимый запах чего-то паленого.
От понимания, что близнецы пользуются алтарем по самому прямому назначению, перехватывает дыхание. Постоянные визиты Юфима на кладбище сразу становятся понятными.
– Вы что делаете? – возмущенно говорит мама. – Вы что тут устроили?!
– Алтарь для богослужений? – с легким оттенком непонимания говорит Юфим и выгибает бровь.
– Сразу видно, что вы в этом ничего не смыслите! На престол нужно положить Евангелие и крест, на нем хранятся лишь Тело и Кровь Христовы для служений. Эту свечу следует переставить к горнему месту, и она должна быть не одна – должен быть семисвечник, – наставительно говорит мама. – И что вы устроили на жертвеннике? Это место для хранения священных сосудов, а не стол для еды! Нужно убрать всю пищу и обязательно поставить крест и зажечь лампаду!
Юфим кивает, улыбается, но не двигается с места, а в глазах пляшет ирония. Он явно не собирается ничего менять.
– У вас много знаний, Марина Викторовна, и мы всегда готовы вас выслушать, – вежливо говорит он и напоминает: – Но у вас сейчас другие дела, не так ли? Ваших друзей здесь нет, как видите. Впрочем, они могли просто уйти из этой деревни.
– Не могли они уйти без предупреждения. Они даже вещи не взяли, – бросает Прапор хмуро.
– Отчего вы так решили? – безмятежно отзывается Юфим и разворачивается к престолу. – Мы никого не держим. Если кто-то того пожелает, то может уйти в любой момент. Особенно когда самое сокровенное уже исполнилось и желать больше нечего.
Он что-то достает из чаши, заворачивает в платок, выходит, закрывает царские врата, оставив свечу гореть внутри.
– Что это у вас? – тут же интересуется мама.
Юфим протягивает руку и разворачивает платок. Все невольно подходят ближе и смотрят, в том числе и Серый. На белой ткани лежит пара продолговатых коричневых зерен с пушком у широкой части. Они грязные, будто присыпанные пеплом. Вадик морщит нос и отворачивается.
– Палеными волосами пахнут, – едва слышно поясняет он Серому.
– Семена? – удивляется мама.
– Да, это семена Centauréa, или по-русски василька синего, – говорит Юфим. Он шевелит пальцами, и семена перекатываются по тонкому хлопку, стукаясь друг об друга. – Очень интересный цветок. Когда-то в Риме жил синеглазый юноша Цианус. Он так любил васильки, что целые дни проводил в поле, плетя венки из них. Всю жизнь он воспевал эти цветы, и больше ничего другого не желал. Жизнь его, впрочем, оказалась очень короткой. Однажды его нашли в поле мертвым, а его тело было усыпано васильками. Богиня Флора так растрогалась, что обратила его тело в васильки. Чудесная легенда, не правда ли?
Ночью, в разрушенной церкви посреди кладбища, да еще рассказанная человеком, обладающим какими-то мистическими силами, эта легенда кажется вовсе не чудесной, а леденящей душу. Серый невольно делает шаг назад.
– Но то Рим, – продолжает Юфим, рассматривая семена в задумчивости. – В Риме васильки были всего лишь сорняками. Они заполоняли поля, с ними сражались и выкорчевывали с корнями. Безуспешно, ведь василек – очень стойкий и упрямый цветок, он выживает даже в таком холоде, какой другие цветы не выносят. А вот в Греции это прекрасное лечебное растение, символ верности и преданности, а верность и преданность всегда были в цене… Сорняки, да, но такие красивые и полезные, – он заворачивает семена в платок и бережно прячет их в карман. – В нашем саду давно не было подобного. Посажу, а там посмотрим на их поведение. Если уживутся с другими, пусть цветут в свое удовольствие. Пойдемте отсюда. Я вас провожу. В потемках здесь легко потеряться.
Тимур идет за Юфимом первым. Прапор и мама переглядываются, еще раз обводят фонариками церковь и тоже идут на выход, разочарованные и угрюмые. Серый с Вадиком послушно идут впереди мамы.
– А где вороны? – спрашивает Тимур, светя фонариком на дорогу.
– Они живут дальше, за пределами нашего холма, – Юфим, не оборачиваясь, машет рукой в сторону закрытых ворот.
Прапор и мама идут позади. Серый отчетливо слышит их перешептывания.
– Куда они могли деться? Марина, может, сходить за границу? Мы не проверили только там, а возвращаться к Верочке вот так…
– Завтра. Ночь уже, я в темноте по хмари уже ходила – больше не хочу, – шепчет мама в ответ и вздыхает. – С Верочкой я уж как-нибудь поговорю… И верни пистолет, пожалуйста. И надо раздать оружие другим.
– Извини, но пока нет, – заявляет Прапор. – А то опять пальнешь в какую-нибудь тень с перепугу, а это окажется Зет.
– Слушай, сами Михась с Васильком уйти не могли. Они же шашлыки сегодня устраивали, улья смотрели, никуда не собирались! Значит, что? Что их увели! Так что верни пистолет, я хочу быть готовой к приходу новых гостей. Вдруг они ночью придут?
– Вот в караул пойдешь – тогда верну. Насчет автоматов – выдам парням. Серый умеет стрелять?
– Конечно! У него отец был полицейским!
– Что думаешь? – тихо спрашивает Серый, толкнув Вадика в бок. – Ну, про чужих?
Вадик наклоняется к нему.
– Что нет никаких чужих. Ты лучше нашего хозяина спроси, куда эта сладкая парочка делась.
Серый хмурится. Да, он чувствует, что Юфим имеет отношение к исчезновению, но это всего лишь смутное ощущение. Даже догадок нет – на их месте лишь размытые тени. И то лишь из-за семян в кармане.
– Паленые волосы, – шепчет Вадик. – Внутри алтаря, в кубке с семенами хозяин жег волосы.
– Ой, смотрите! – ахает мама позади, и они дружно оборачиваются.
Мама наклоняется у одной из оград и шарит под невысоким кустом акации. Кладбищенскую тишину разрывает громкий шелест целлофана. Прапор подходит ближе, светит, и Серый заключает:
– Михась и Василек все-таки здесь были. Это пакет из нашего дома.
В руках мамы покачивается пакет, в котором Василек хранил свою отрезанную косу.
Серый моментально вспоминает, как Василек предлагал косу хозяевам в качестве оплаты, а ему посоветовали придержать ее на потом, потому что это «слишком много». И затем жутковатая легенда о васильках, запах паленого в церкви и семена в кармане Юфима сплетаются в ослепительное, пробирающее до самых костей знание.

Глава 17

Серого прибивает, пришибает так, что дорогу до дома он воспринимает словно сквозь толщу воды: все далекое, гулкое и искаженное. Вот мама и Прапор что-то обсуждают за спиной, кажется, что-то про проверку деревни, вот Юфим провожает их до самых ворот, вот Тимур обнимает выскочившую Олесю и молча качает головой, а вот Верочка стоит, вцепившись в косяк, и темные пряди ее волос ярко выделяются на фоне белой кружевной шали. Голубые глаза такие огромные, что в них можно утонуть.
– Что значит нет? Он должен быть там! Вы просто плохо смотрели! – бормочет она. – Марина, вы плохо смотрели!
– Там нет, Вер, – мама подходит, осторожно прикасается к ее плечу. – Но мы не проверили деревню.
– Но что им делать в деревне? – растерянно спрашивает Верочка.
– Да, что могут делать два человека ночью в пустом доме? – саркастично шепчет Вадик. – Потрясающая наивность!
– Что? – переспрашивает Верочка. – Что ты сказал?
Эти слова выдергивают Серого из созерцательного состояния. Он пихает брата в бок, тот послушно замолкает, хотя его взгляд так и сочится неодобрением. Но уже поздно.
– Миша и Вася?.. – тянет Верочка и качает головой с нервным смешком. – Глупость какая! Они друзья! Миша меня любит, у нас все замечательно. Они, наверное, правда пошли в деревню… А там… Там же нет щита… Они потеряли дорогу, просто заблудились. Их надо найти.
Она отталкивает маму, сходит с крыльца, делает пару шагов к деревне и с оханьем хватается за живот.
– Больно… – растерянный, беспомощный тон бьет по нервам.
Серый подхватывает ее под руку. Первую мысль, что это, подсказывает сама Верочка удивленным:
– Ой, это… уже?
– Уже?! – подхватывает Прапор. – Это… В дом! Срочно в дом! Это… что надо-то? Марина, скажи чего-нибудь!
Серый еще никогда не видел, чтобы этот мужчина терялся, но вот он – исторический момент. Впервые в жизни Прапор не знает, как реагировать, и начинает бестолково суетиться и размахивать руками. Тимур и Вадик дружно белеют, Олеся молча прижимается к Тимуру. Юфим же спокойно подхватывает Верочку под другую руку, они вдвоем с Серым ведут ее в дом. Догадка о родах испаряется со словами мамы:
– Еще слишком рано!
Спокойствие покидает Прапора окончательно, а в голове у Серого поселяется гулкая черная и очень страшная пустота, с каждой секундой разрастаясь все сильнее. Что делать, как помочь? В их группе нет ни одного толкового врача…
– Сначала следует зайти в дом и уложить Веру Петровну, – говорит Юфим. – Тимур Ильясович, Вадим Алексеевич, будьте так любезны, сообщите моему брату, что Вера Петровна очень сильно перенервничала. Марина Викторовна, застелите диван полотенцем или простынею. Вера Петровна будет огорчена, если испортит обивку. Вера Петровна, дышите между спазмами и будьте спокойны. Я знал женщину, которая родила четырнадцать детей. Поверьте, с ней во время беременностей случались вещи и пострашнее, чем эта нелепица. А вы идите на кухню и вскипятите воды в кастрюле побольше, найдите самого крепкого вина или водки и чистые тряпицы, – велит он Прапору.
Паника разбивается о спокойствие хозяина, словно шторм о гранитные скалы. Беспорядочное движение сменяется четким. Тимур и Вадик бегут в усадьбу, диван оказывается покрыт тканью, Прапор исчезает в недрах дома, одним словом, всем находится какое-то дело. Один Серый сидит рядом с Верочкой. Его разрывает от противоречивых желаний: с одной стороны, нестерпимо хочется убежать, чтобы не видеть и не слышать, как ей плохо, с другой – жжет осознание, что ее нельзя бросать. Верочка вцепляется в его руку так, что белеют пальцы, и только это удерживает Серого от истерических воплей. Он знал, что роды – это больно, но не знал, что это еще и очень-очень страшно…
– Это не роды, – говорит Юфим беззаботно и с улыбкой заглядывает Верочке в лицо. – Всего лишь спазмы. Дышите, просто дышите.
Серый ловит себя на том, что дышит точно так, как она. Юфим гладит ее живот поверх платья, жмет на какие-то точки своими музыкальными пальцами, и спустя минуту Верочка расслабляется и обмякает.
– Прошло? – ласково говорит Юфим.
– Да, намного легче! – выдыхает она.
– Вот и славно, – заключает Юфим, выпрямляется.
Серый с облегчением встает, но Верочка вдруг вновь охает и смыкает пальцы на его запястье. Живот у нее как-то странно дергается.
– Ай!
– А вот это уже роды, – спокойно замечает Юфим, бросив взгляд на полотенце.
Серый готов поклясться, что брови у хозяина беспокойно нахмурены, но когда тот поднимает голову, на лице вновь играет благожелательная улыбка.
– Нет! Я не хочу! – кричит Верочка. – Вы что? Седьмой месяц! Какие роды?!
– Близнецы часто рождаются недоношенными, – отвечает Юфим.
– Но седьмой месяц?! Они же не выживут!
– Захотите – они не только выживут, но еще и вырастут за три дня. А теперь отпустите бедного мальчика, а не то он сейчас упадет в обморок.
Верочка смотрит на Серого так, словно только что осознает его присутствие, разжимает пальцы, и Юфим молча подхватывает его под локоть. Серый совсем теряется и лишь может послушно перебирать ногами. Юфим выводит его в коридор, где Серый тут же попадает в цепкие руки Вадика и вяло удивляется. Вроде бы только что брат с Тимуром убежали. Когда они успели вернуться? Но часы бесстрастно показывают, что нет, времени прошло достаточно, просто оно промелькнуло очень быстро.
– Юфим Ксеньевич, вы меня звали? – церемонно говорит Зет.
Юфим кивает, пропускает его в комнату, и тут из кладовки выбегает Прапор, потрясая бутылкой вина:
– Вот вино!
– Вода сейчас вскипит! Вот тряпки! – вторит мама, спускаясь по лестнице.
– Чудесно, – улыбается Юфим. – Вино разлейте по бокалам, в кипяток бросьте спагетти, тряпками вытрите пол, а то мы тут наследили, – и тут же захлопывает дверь перед носом Прапора.
Никто даже не возмущается – за это время все настолько привыкли называть Юфима и Зета хозяевами, что незаметно начали их воспринимать настоящими хозяевами и слушаться.
В коридоре наступает тишина, которую тут же разрывает испуганный крик Верочки:
– Я не хочу! Я не буду рожать!
– Дорогая Вера Петровна, о своем нежелании вам следовало уведомить своего мужа месяцев эдак семь назад. Теперь, увы, уже поздно, – отвечает кто-то из близнецов. По убийственной иронии в голосе Серый узнает Зета.
Верочка ругается грязным матом, и мама требовательно стучит:
– Впустите меня! Впустите, я могу помочь!
Дверь приоткрывается ровно настолько, чтобы мама проскользнула внутрь, и тут же захлопывается снова.
– Жесть какая! – говорит Олеся, прислушиваясь. Она стоит, вцепившись в Тимура, растрепанная и бледная, а руки придерживают живот так, словно она сама испытывает схватки. – Это ж рехнуться можно! Верочка все-таки чокнутая – рожать в такое время!
– Ничего! Раньше бабы вообще в поле рожали! – говорит Прапор.
Олеся смотрит на него так, словно тот ляпнул несусветную глупость.
– Бабы рожали в бане, – наставительно говорит она. – Под присмотром повитухи. И умирали. Знаете, сколько всего может пойти не так? Разрывы, внутреннее кровотечение, заражение… Неправильное положение плода вообще может убить! И болевой шок – тоже штука смертельная, кстати. А тут без эпидуралки – и сразу близнецы! В пуповине запутаются, пойдут неправильно – и всё! Тут же даже кесарево не провести!
Верочка вновь кричит. В ушах у Серого звенит, колени становятся ватными. Пол трогается с места, и дом плывет, словно гигантский корабль. Чтобы не рухнуть, он приваливается к стене и трет уши. На него никто не смотрит – все слушают, что творится за дверями.
– Эх, вот бы мы были яйцекладущими! – вздыхает Олеся. – Как птицы или рептилии. Проблем бы было гораздо меньше!
– Ага. Чего сразу не икру? – нервно усмехается Вадик. Он тоже бледен до синевы.
– Сдурел? В икре порой тысячи зародышей! И семей рыбы не заводят. Любви нет, общества нет, ничего нет. Лучше уж класть по три-четыре яйца за жизнь, сидеть на них месяц и не париться! А это живорождение – фигня полная и женоненавистническая!
Деловой тон Олеси совершенно не вяжется со страхом на ее лице. Она цепляется за Тимура, и Тимур обнимает ее.
– Если ты не хочешь рожать – то и не надо, – говорит он дрожащим голосом. Руки у него трясутся.
Стук в дверь заставляет вздрогнуть.
– Михась приперся! – радостно и одновременно очень зло заключает Прапор и, подскочив к выходу, поворачивает ручку. – Ну и где вы шараха…
– Здравствуйте, – высокий светловолосый парень с фигурой атлета вежливо приподнимает шляпу-цилиндр и нетерпеливо заглядывает внутрь. – Зет Геркевич и Юфим Ксеньевич здесь, я так понимаю?
– …лись? – растерянно заканчивает Прапор и отшатывается. – Вы кто?
– Я? – парень хлопает глазами, и на секунду у него делается крайне оскорбленный вид. – Я их брат!
Он небрежным движением отодвигает Прапора в сторону и проходит в дом, а Прапор настолько шалеет, что позволяет пройти. Серый вяло следит за приближением третьего Грозового. Всё вокруг странно плавает, но сомнений в том, что это родственник Юфима и Зета, нет. У него такая же одежда дворянина, такая же аура сказочности и такое же странное неразличимое лицо. Серый видит лишь невероятно аккуратные золотые кудри, волной падающие на плечи, но почему-то уверен – этот третий брат совсем другой, не близнец. У него шире плечи и такая стать, словно все его время уходит на какую-нибудь воздушную акробатику. Таким хотел бы быть сам Серый, да любой мужчина хотел бы быть таким: мускулистым, пышущим юношеским задором, здоровьем и силой!
Верочка вновь кричит. Третий брат перебрасывает ранее не замеченный чемоданчик в другую руку, качает головой, сверкнув белозубой улыбкой в сторону Олеси:
– Как же я вовремя, – и заходит в комнату.
– Ты?! – вопль Юфима перекрывает даже крик Верочки, и ненависти в этом вопле столько, что можно убить все живое. – Я приглашал Клепу! О тебе и речи не шло!
Ответа загадочного третьего брата Серый не разбирает, но Юфим вылетает к ним со шляпой-цилиндром, злющий, как мракобес. За ним тут же выходит Зет и аккуратно прикрывает дверь.
– Поль – прекрасный врач, – говорит он, и сразу видно, что говорит он это только брату.
– Я звал Клепу! Он лучше! – шипит Юфим и безжалостно мнет цилиндр. Тот складывается совершенно бесшумно. – Почему пришел этот… этот…
Его взгляд останавливается на Олесе, и Юфим сжимает губы, явно пытаясь подобрать вместо нецензурных слов что-то приличное. По мертвому молчанию и еще одному садистскому скручиванию цилиндра становится ясно, что он с треском провалился.
– Видимо, Клепа занят, – кисло отвечает Зет.
Он тоже явно не в восторге от визита, но такой искренней ненависти не показывает.
– Э-э… Поль? – робко спрашивает Олеся.
Зет обрывает ее одним коротким взглядом.
– Это наш брат по отцу, – выплевывает Юфим. Он мечется по коридору, словно раненое животное, в конце концов превращает цилиндр в неопознаваемый комок. – Ненавижу его и его сестру!
– Юфим, тише, – укоризненно говорит Зет.
– Да, ненавижу и имею полное право! – орет Юфим в стену. – Чтоб после родов ноги твоей здесь не было! Убирайся с нашей земли!
Зет хватает его в охапку и выводит во двор. Серый провожает их мутным взглядом. Из всего их диалога его цепляет лишь самое важное: этот Поль врач, а в чемоданчике у него, скорее всего, инструменты и лекарства, он пришел ради Верочки, он поможет.
Облегчение затапливает от макушки до пяток, сносит остатки самообладания. Можно дать слабину, позволить коленям подломиться и сползти по стене на пол, что Серый и проделывает. Голова кружится, а руки совсем не слушаются, когда он пытается опереться на что-нибудь. Но это все не важно, совсем не важно, ведь Верочке все-таки помогут, близнецы позвали врача, и тот пришел!
Окончательно растянуться на полу Серому не дает Вадик. Он садится напротив, хватает за плечи, хлопает по щекам и настойчиво заглядывает в глаза:
– Эй, Серый, ты что?
Серый моргает и щурится: льющийся с потолка свет кажется ослепительным, сквозь белое невозможно ничего толком увидеть.
– Сомлел, похоже, – говорит Прапор, и его голос рассыпается в голове гулким эхом. – Уложи его и подними ноги.
Вместо того чтобы послушаться, Вадик тянет Серого за подмышки и ведет к лестнице. Воздуха резко становится мало, Серый беспомощно разевает рот, напоминая себе вытащенную из воды рыбу, а потом белая пелена перед глазами резко сменяется черной, а пол рвется навстречу.
– Твою мать! – ругается Вадик.
Его руки больно впиваются в ребра, а потом все меркнет.
Приходит в себя Серый уже в своей комнате, на кровати. Рядом сидит мама и что-то читает, за окном уже не ночь, а утро. В желудке неприятно тянет от голода. Серый трет лицо, прогоняя сонливость, и мама тут же откладывает книгу:
– Доброго утра.
– Привет, – хрипло отвечает Серый и, все вспомнив, еле-еле перебарывает желание застонать и накрыться одеялом с головой.
Он упал в обморок! При всех, как какая-то девчонка! Да даже Олеся – и та оказалась сильнее! Слабак! Тряпка!
– Если тебе интересно, с Верочкой все хорошо, – говорит мама, старательно отводя взгляд от пылающего лица сына. – Поль принес лекарства и инструменты, сделал кесарево сечение. Девочки родились слабенькими, но Поль сказал, они здоровые, их можно выходить.
Серый кивает. Что-то сказать он не может – от стыда перехватывает дыхание и горят не только щеки, но даже уши.
– Юфим его чуть ли не пинками выгнал, – продолжает мама задумчиво. – Я слышала, как они ругались. Поль называл Зета и Юфима жалкими неудачниками. Вообще, меня с самого начала насторожили хозяева. Два брата живут в недоступной для хмари зоне, имеют всё и даже больше – с натяжкой, но это еще можно было списать на случайность. Холм действительно может быть природным явлением, Юфим и Зет могли наткнуться на него случайно, гипнозу могли обучиться… Но когда неизвестно откуда появляется третий брат, который явно живет не здесь…
– С чего ты это решила, что Поль не здесь живет? – удивленно спрашивает Серый.
Мама снисходительно поясняет:
– Юфим так орал, что его, наверное, даже на улице было слышно. Путем нехитрых логических рассуждений можно сделать вывод, что Поль действительно живет не в их особняке. Еще есть некий Клепа, которого Юфим звал. Звал, понимаешь? Это значит, что есть место, где живут Поль, Клепа, и с этим местом Юфим и Зет держат связь! И этот Поль тоже обладает теми же способностями, что и Юфим с Зетом! Понимаешь, что это значит?
– Э-э… – тянет Серый и трет руками лицо. Спросонок голова соображает вяло. – Что есть еще одно безопасное место?
– Сережа! – сердится мама. – Это значит, что это место – проект!
Она говорит что-то еще про проекты и эксперименты с людьми, про то, что хмарь и Грозовы связаны между собой. Сонный рассудок этой связи никак не улавливает и на все доводы и выводы твердит, что в уши льется редкостный бред.
– И что ты предлагаешь, мама? – спрашивает Серый. – Бежать?
– Разумеется, нет! – возмущается мама. – Мы должны всё выяснить и, конечно, попытаться как-то повлиять, если это действительно какие-то эксперименты. Ведь так нельзя! Нельзя вмешиваться в природу людей, это против Бога!
Серый точно знает – это не просто эксперименты, а направленное изменение. Но делиться с мамой подобным… У нее и так очень подозрительно горят глаза, как-то нехорошо. Серый избегает слова «безумно», но оно само приходит в голову.
– И как же мы повлияем? Близнецы не одни, у них есть семья, у этой семьи полно ресурсов, и им нужны люди. Люди, понятно, нужны для возрождения человечества. В принципе, мы в этом тоже заинтересованы. Смысл трепыхаться? – Серый садится, зевает и нарочито медленно потягивается.
Мама отсаживается и поджимает губы.
– Глупый ты, Сережа, не понимаешь главного, – разочарованно вздыхает она.
– Мам, они ничего плохого не делают… – Серый вспоминает Михася и Василька, и его невольно передергивает.
Рациональная часть мозга шепчет, что семена – это всего лишь семена. Юфим может верить во что угодно и проводить какие угодно ритуалы. Но другая часть, та, где сосредоточена интуиция и вера в чудеса, настаивает на своем. Что Василек и Михась легли в карман Юфима, а потом расцветут симпатичными цветами в его саду. Это действительно знание, просто знание, не обусловленное почти ничем. И в целом всё воспринимается так, словно превращать людей в семена, а потом выращивать из них цветы – это нечто будничное и обыденное. Рациональная часть мозга подсказывает, что это неправильно – чувствовать себя так. Должен быть страх, стремление убежать, но Серый упорно ничего не чувствует. Даже шок – и того уже нет.
– Они же сатанисты, Сережа! – с надрывом восклицает мама и всплескивает руками. – Ну ты что? Проведение обряда ночью, в разрушенной церкви, заставленный едой жертвенник… Сатанизм, чистой воды сатанизм! Да еще с такой властью и ресурсами! Это даже страшнее, чем секта Последних дней. Сатанисты практикуют человеческие жертвоприношения! И Василька с Михасем, скорее всего, они и убили, а тела закопали где-нибудь или хуже – использовали в своих ритуалах. Они не хотят воссоздать человечество, они хотят привести людей к своему господину! Мы должны с этим что-то сделать. Ведь наше появление здесь неслучайно. Последние дни – это время испытаний. Бог испытывает своих детей, нас, понимаешь? Что мы выберем: поддадимся ли соблазнам или же устоим и разрушим царство Сатаны!
В этот момент Серый понимает, что хоть логика – не самая сильная сторона мамы, но вот интуиция у нее работает блестяще. Это все очень близко к истине, он чувствует всем своим существом. Близко, да… Но все же не то. Надо смотреть не туда.
Серого так и подмывает рассказать маме о своих метаморфозах, об изменившейся природе Вадика, о Тимуре… Да, и напомнить о том, что желания хозяева исполняют и нематериальные. Но стоит только посмотреть в ее глаза, как становится страшно. Правда убедит в догадках и окончательно сведет ее с ума.
– Мам, ночные богослужения на кладбище, конечно, безумно напоминают сатанизм, но Юфим проводит их не только ночью! И вообще, в православии таких богослужений полно – взять хоть Рождество! – говорит Серый и спускает ноги на пол, тянется к стулу, на котором висят спортивные штаны. – А Михася и Василька мы еще в деревне не искали! Вот сто процентов, они там.
– Сереженька, – мама подает ему штаны и вздыхает, отступая. – Ты только больше ничего не желай, хорошо? Надо устоять перед искушением, и тогда нам откроются врата в рай!
– Хорошо, мам, – легко соглашается Серый и наклоняет голову, прячась за челкой.
Мама не должна увидеть усмешку, скривившую губы против воли. Не должна понять, что уже поздно.
Он долго плещется в ванной, приводит себя в порядок, проводит ладонью по лицу и кладет бритву обратно на подставку. Ртутно-серебристые глаза его отражения озабоченно смотрят из зеркала. Серый стирает с поверхности капли пара и воды, моргает, оттягивает веки, но радужки так и остаются не по-человечески яркими. Серый сушит волосы. Те остаются обычными. А вот кровь из порезанного пальца выступает лениво, неохотно, тут же подергиваясь корочкой, но она пока что красная. Серый немного расслабляется и идет вниз. Изменения происходят медленно, постепенно. И надежда, что маму получится подготовить к ним, еще есть.
А внизу в гостиной, укутанная в легкое одеяло, спит Верочка. Рядом с ней уже стоит пахнущая свежей стружкой колыбель, которую качает Олеся. Внутри колыбели лежит ворох белых пеленок. Подойдя ближе, Серый различает в свертках крохотные красные сморщенные мордочки, даже близко не напоминающие очаровательные личики младенцев со старых рекламных плакатов.
– Они что, уродины? – в тихом ужасе шепчет Серый и тут же получает смачный подзатыльник от Олеси.
– Сам ты урод! Нормальные они! – не хуже разозленной кошки шипит она.
– Тогда что с ними? Они же… страшные!
– Семь месяцев им, вот что! Подрастут, краснота сойдет, лица выправятся, тогда будут симпатяшками. Всё, иди отсюда!
Подгоняемый тычками и шлепками, Серый отступает в сторону кухни.
– А как из назвали хоть? – беспомощно шепчет он.
– Пока никак. Верочка еще не придумала. Хочет с Михасем посоветоваться. А теперь иди отсюда уже, не мешай! – Олеся выталкивает его.
Серый почти влетает в кухню и тут же оказывается под перекрестьем сочувственных взглядов Прапора, Вадика и Тимура.
– Привет, собрат по несчастью, – пафосно говорит Тимур и подает Серому вилку. – Присоединяйся к нашему клубу битых и выгнанных с позором. Сейчас пожрем и пойдем в деревню – искать счастливого папашу.
Серый тычет вилкой в салат, хватает с тарелки гренку и набивает рот, из которого так и рвется что-то вроде: «Да нет их там, они теперь цветочки в саду хозяев».
Завтракают быстро. Чай допивают почти на ходу. Споласкивают за собой посуду и тихонько крадутся мимо гостиной, чтобы не потревожить Верочку. Мама хочет пойти с ними, но Прапор машет руками и велит остаться, ведь Олесе наверняка понадобится помощь взрослой и опытной женщины, а Верочке пока нельзя вставать. Да и что они знают о том, как стерилизовать бутылочки и правильно готовить выданные Полем лекарства и смеси? Мама соглашается.
Улица залита солнцем. С луга ветер тянет ароматы трав. В роще перекрикиваются птицы, и где-то на кладбище их пению тоскливо отвечает кукушка. Иссиня-черная крапива качает широкими листьями, и те отливают голубоватым блеском. Ей трудно расти, пробиваясь сквозь асфальт. И если на земле она рослая и мясистая, то на дороге слабенькая, низкая, всего по голень. Стоит только перешагнуть через нее, как буйная зелень, ухоженный огород, уютный дом и все странности остаются позади. Побитый хмарью мир отовсюду смотрит на них золотистой трухой и пятнами.
Старые привычки возвращаются мгновенно. Серый поправляет налобный фонарь, подхватывает под руки Вадика с Тимуром, вертит головой, смотрит на небо поверх крыш. Рыжих облаков не видно даже вдалеке, среди холмов, но это не значит, что они не могут налететь в любой момент. Дорога широкая, и места хватает, чтобы встать плечом к плечу. Они углубляются в деревню и, дойдя до широкой площади с памятником Ленину, разбиваются на пары.
– Так, я с Тимуром по той улице, – машет Прапор рукой. – Серый с Вадиком, вы туда. Встречаемся здесь через пятнадцать минут. В дома только заглядываем, внутрь не лезем, не геройствуем, просто зовем погромче. Если налетит хмарь, возвращаемся домой. Если теряем дорогу, просто помним – вся деревня в низине, а усадьба на холме.
– Видим речку – разворачиваемся и идем назад, – добавляет Вадик.
– Здесь есть речка? – удивляется Тимур.
– Есть, – отвечает Вадик. – Мелкая, где-то по колено. Я через нее переходил, когда шел к холму. Если увидите, то знайте – усадьба сзади.
Они разделяются. Серый с Вадиком петляют вдоль домов, заглядывают в окна, зовут.
– Тебе не кажется, что мы занимаемся бесполезным делом? – спрашивает Вадик, наконец.
– Кажется, – честно говорит Серый.
– Ну так чего тогда мы глотки рвем? Пошли отсюда.
Серый вздыхает, светит напоследок в окно детского сада. Свет падает на кровати с разобранными постелями. Подушки смяты, из-под одеял видно припорошенные золотистой пылью маленькие маечки, кое-где рядом с маечками лежат мягкие игрушки, изъеденные хмарью.
– И тут нет, – безразлично говорит Серый и отворачивается.
За эти три года он видел вещи и пострашнее.
– Конечно, нет, и мы оба это знаем, – нервно говорит Вадик и за руку уводит его подальше.
Кожу царапает что-то острое. Серый опускает взгляд и видит – кончики пальцев у Вадика истончились, из-под ногтей вылезли острые когти.
– Вадик, успокойся.
Вадик растерянно опускает взгляд, дергает уголком рта в извиняющейся улыбке, и когти медленно втягиваются под ногтевую пластину.
– При маме такое не проверни, – хмуро предупреждает Серый. – Зрелище еще то.
– Я не самоубийца, – хмыкает Вадик и оживляется. – О, смотри, библиотека! Зайдем?
– И что мы там найдем?
– Да что-нибудь! Пошли!
Табличка на небольшом желтом здании чуть дальше от детского сада действительно гласит, что это досуговый клуб с библиотекой. Серый пробует открыть дверь, и та легко открывается. Вместе с Вадиком они идут мимо пустого гардероба, сворачивают, и попадают в царство книг. Большая часть стоит аккуратно, на выставочных стеллажах красуются аккуратные таблички «Мир фантастики», «Новинки». Серый с Вадиком углубляются и видят разграбленный стеллаж с научной и справочной литературой. Книги на нем перемешаны, кое-какие лежат вповалку. Вадик смахивает с корешков пыль, вертит парочку в руках и бросает с досадой:
– По съедобным растениям всё растащили. Учебников ОБЖ вообще нет.
Серый пожимает плечами.
– Ну… будем считать, они кому-то помогли. Пошли к Ленину?
– Сейчас, – Вадик тянет его к полкам с художественной литературой. – Пару книжек подберу, а то по вечерам делать нечего… А тут ничего так выбор! Жюль Верн, Браун, Стивен Кинг…
Из кармана куртки появляется вязаная авоська. Пока Вадик с энтузиазмом нагружает авоську книгами, Серый подходит к окну и смотрит на улицу. Хмари пока не видно.
– Тебе что-нибудь взять? – спрашивает Вадик.
– Не надо, – не соглашается Серый. – Я не особо люблю читать…
Вадик отмахивается и шагает к стеллажам с табличкой «18+»
– Читать обязательно надо! Народ, не знающий истории, обречен повторять ошибки! – наставительно говорит он и погружается в раздумья. – Так, чего бы тебе взять… О! Мифы народов мира. Восемнадцать плюс. Это должно быть интересно, предки были затейниками. Истории про Локи супер, особенно та, где он в кобылу превратился… Ага, скандинавские есть…
– Бери и пошли, пока хмарь не налетела.
Вадик одним широким жестом сгребает несколько книг с мифологией и идет вперед Серого к выходу. Они благополучно добираются до площади. Прапор и Тимур подходят через пару минут.
– Не нашли? – риторически спрашивает Прапор и кивает на авоську: – А это что?
– Михася с Васильком не нашли, нашли библиотеку! – бодро рапортует Вадик. – Вот, набрал почитать, а то дома ничего нет, кроме журналов и любовной чуши.
Прапор вздыхает, недовольно хмурится, но молчит и командует возвращаться.
Хмарь налетает на полпути к дому, но они уже идут к границе и даже не успевают надышаться.
Мама стоит на парадном крыльце и с облегчением пополам с разочарованием смотрит на их приближение.
– Не нашли… – бормочет она, обнимает Вадика, ерошит волосы на голове Серого и кивает Тимуру с Прапором.
Вадик протягивает ей книги со словами:
– Утешительный приз. Мы библиотеку нашли.
Мама принимает авоську и молча идет в дом. Хлопает дверь гостиной, и Верочка начинает плакать. Чувствуя себя последним трусом, Серый проскакивает мимо, взбегает по лестнице и прячется в их с парнями комнате. Руки сами хватают карандаши с бумагой, белые листы расцвечиваются линиями и штрихами. Образы льются, топят сознание, даря сладостное забытье. Серый выплескивает из себя все, что видел и чувствовал, и в конце концов в голове наступает пустота.
Через пять рисунков и пять минут к нему скребется Тимур.
– Можно? Или ты еще не настрадался?
Серый отрывается от альбома, смотрит на друга мутными глазами и понимает, что спина уже давно ноет.
– Да я не страдал… – бормочет он и потягивается.
– Ну да, верю, – Тимур выразительно выгибает бровь, кивая на альбом и заходит. – Верочка успокоилась. И пришли хозяева, принесли подарки к рождению девочек. Выйди, что ли, поздоровайся. И отвлеки свою мамку, а то у меня такое чувство, что она их хочет расчленить.
Вздох, который вырвался из груди Серого, мог бы надуть паруса.
– Иду.
И идет, еле переставляя ноги. Тимуру приходится даже ткнуть его под ребра, чтобы он не споткнулся на лестнице.
– Юфим Ксеньевич, Зет Геркевич, здравствуйте! – здоровается Серый, заходя в гостиную.
– Здравствуйте, Сергей Алексеевич! – здороваются хозяева. Они стоят у журнального столика, заваленного бумажными пакетами и свертками.
А в гостиной неспокойно. Олеся напряженно застыла над колыбелью с детьми. Верочка полусидит, откинувшись на подушки, бледная, но решительная. Мама, склонившись, горячо ее отговаривает от чего-то.
Серый заходит на середине разговора:
– Вер, не надо…
– Отстань, Марина! Если не они, то никто! – горячится Верочка.
И для женщины, которой сделали операцию, у нее очень бодрый и звонкий голос.
– Вера, это плохая идея!
– Отстань, Марин! – отмахивается Верочка, глядя на хозяев. – Я хочу попросить!
– Вера, не смей! – шипит мама.
– Я хочу попросить! – не отступает Верочка. – Верните мне моего мужа, Михася!
Мама отшатывается, сжимает губы в полоску, а руки – в кулаки. Ей явно хочется треснуть подругу по голове.
А Юфим с Зетом переглядываются, шепчутся между собой.
– Только вашего мужа? – уточняет Юфим.
Верочка без колебаний кивает.
На губах Зета расплывается ехидная ухмылка. Юфим одергивает его и отвечает:
– Хорошо. Ваш муж вернется завтра утром.
У Серого в голове возникает большой и очень круглый вопрос: «Что? Серьезно?»
– Значит, они у вас? – не выдерживает мама.
– Что вы, Марина Викторовна! Чтобы я пустил к себе в дом посторонних? Абсурд! – говорит Зет.
Мама молча разворачивается и выходит, отпихнув Тимура с дороги. В тоне Зета отчетливо слышится смех.

Глава 18

Михась действительно возвращается после завтрака, вялый, потухший. Он молча снимает в прихожей кроссовки, проходит на кухню, где бросает на стол рюкзак, набирает воды и долго пьет. Прапор и мама пытаются что-то выпытать из него, возмущаются, спрашивают. Михась смотрит на них с видом человека, к которому пристают с невероятно глупыми вопросами. Его безразличное молчание злит. Мама начинает орать и требовать, чуть ли не стучать кулаками и топать ногами. Кафельные стены просторной кухни отражают звук, отчего крики превращаются в невероятный гам. Серый, Тимур и Вадик наблюдают, забыв про то, что нужно промывать рис и что-то делать с продуктами.
Когда мама в запале хватает Михася за грудки и трясет, что с их разницей в росте смотрится комично, появляется Верочка. Серый даже забывает о том, по какой причине кричат. Пусть вид у нее еще болезненный, но без живота, с непривычно тонкой талией, подчеркнутой широким поясом, Верочка неимоверно хороша.
– Миша! – восклицает она, и мама, опомнившись, замолкает, отступает.
Михась ставит стакан на место и шагает к ней, сгребая в объятья.
– Прости, я напугал тебя. Ты родила. Как девочки? – выговаривает он, и слова падают обрывистыми звуками. Михась будто слишком долго говорил на другом языке – он делает долгие паузы, вспоминая, выговаривает с непривычной манерой, чуть хрипящей, мягкой.
Серый почему-то обращает внимание на его волосы. Они темные, по-прежнему короткие, но… как-то иначе. Аккуратнее. Словно только что из-под машинки.
– Хорошо, – Верочка не обращает внимания ни на что. Она вся прячется на груди мужа, вжимается, обнимает за пояс, взмахнув кружевной шалью, словно белыми крыльями.
Михась гладит ее по голове, целует в макушку, вздыхает. Вся его фигура, лицо и глаза выражают все оттенки безразличия, никак не радости или вины. Серый ловит себя на желании взять со стола луковицу и запустить ею прямо в свежепостриженный висок Михася. И чтобы шелуха во все стороны.
– Где ты был? – спрашивает Верочка.
На ее вопрос Михась всё-таки изволит дать ответ:
– Не помню.
Помнит. Серый понимает это так четко, как если бы Михась сказал ему это в лицо. И его еще очень интересует, где Василек. Почему никто не спрашивает про Василька? Или же это воспринимается как само собой разумеющееся, ведь хозяева обещали вернуть только Михася?
– Точно был у близнецов! – шипит мама. – Ты посмотри, он же пришибленный!
– Где Василек? – спрашивает Серый громко и четко, словно идиота.
Михась поворачивает голову и, выгнув бровь, говорит:
– Во дворе. Кормит Кроля. Сейчас зайдет.
Словно дождавшись этих слов, в коридоре раздаются тихие шаги.
– Здравствуй, Вера, – шелестит мягкий голос. – Поздравляю с рождением дочерей.
Мелькают черные перья, в кухню врывается аромат полевых цветов. Серый моргает и понимает, что огромная птица, севшая на правое плечо Михася – всего лишь видение. На самом деле Василек просто положил туда руку, а терпкий запах трав источает венок… да, из небесно-голубых васильков. Василек бесцеремонно кладет венок на голову Верочке и, чмокнув в ее щеку, садится рядом с Вадиком за стол.
– Поздравляю? – кипит мама. – Это же вы виноваты, что они родились раньше срока! Где вы были?!
– Не помню, – следом за Михасем, точно так же безразлично повторяет Василек, и по его губам скользит тонкая издевательская улыбка.
Мама кипятится еще больше.
– У хозяев, да?!
– Возможно.
У мамы делается такое лицо, что Серому остро хочется нырнуть под стол, прихватив с собой Вадика.
– Мамуль, ну хватит уже… – говорит Вадик и открывает принесенный Михасем мешок. – Что тут… Ого!
На стол выкатываются огромные спелые груши. Красивые, золотистые, они моментально приковывает все внимание к себе.
– Откуда такое сокровище? – забыв обо всем, спрашивает брат. – У хозяев же только яблоки…
– Мы видели родственника хозяев, Поля, – объясняет Михась неохотно. – Его подарок… А где Прапор?
– В мастерской, – Кажется, что в голосе мамы сосредоточено все недовольство мира. – Он в последнее время оттуда и носа не показывает!
Вадик многозначительно тычет Серого локтем. Серый толкает в ответ ногой. На их возню не обращают внимания.
– Нет, ты представляешь, Вера? Михась и Василек все время были у хозяев, а те промолчали и наврали! – вновь заводится мама. – Вот что им стоило сказать правду? Зачем доводить?
– Мы не помним, где были, – поправляет Василек.
Мама хмыкает.
– Не понимаю, почему вы врете. Усадьба – единственное место, где мы не смотрели. Где еще вы могли спрятаться? Да даже если вы правда не помните… Кто еще у нас играет с мозгами? Я молчала, но это уже переходит все границы! Ясно же, что хозяева зачем-то спрятали их у себя, а нам наврали! Вадик, сделай что-нибудь!
Вадик, на которого внезапно сваливается ответственность, хлопает глазами.
– Что мне сделать-то? – ошарашенно спрашивает он.
– Поговори, пригрози, приструни! Сколько они будут над нами издеваться, в конце концов?! А ты чего молчишь, Михась? Ты же…
– Не вмешивай меня, Марина, – ледяным голосом отрезает Михась. – Против Зета и Ам… Юфима ни я, ни Василек ничего не сделаем. Всё. Верочка, покажи мне дочек. Как хочешь их назвать?
– Как тебе Маша и Даша?
Верочка с нервной улыбкой уводит его в гостиную, где стоит колыбель. Василек вскакивает и тенью скользит за Михасем. Серый смотрит им в спины с неприязнью. Луковицу хочется запустить не только в Михася, но и в Василька, а потом долго объяснять Верочке, почему ей нужно было закатить скандал или хотя бы не обнимать своего блудного муженька.
– Вот дура… – вторит Олеся мыслям Серого. – Как можно быть такой овцой?
– Угу, – поддакивает Тимур.
– Так, всё! – не выдерживает Вадик. – Михась и Василек целы и невредимы. Близняшек выходим, Верочке поможем. Остальное – их личная жизнь. Мы в нее не вмешиваемся и не обсуждаем, все ясно?
– Во всем виноваты Зет и Юфим! – восклицает мама.
– Это не наше дело, где были Михась и Василек и почему, – Вадик чеканит каждое слово. – Они живы и здоровы, они вернулись и принесли груш. С остальным Верочка разберется без нас. Что такое, мама? Ты же хотела, чтобы я взял ответственность! Съешь грушу и успокойся! Пойду, кстати, отнесу одну Прапору.
Его уход кажется побегом с поля боя – так трусливо он отводит взгляд от мамы.
– Я этого так не оставлю! – шипит она.
– Слушай, ну успокойся уже, пожалуйста… – неуверенно говорит Серый.
Мама молча разворачивается на пятках и, гордо вскинув голову, уходит. Судя по негодующему топоту – наверх. Серый провожает ее взглядом, вздыхает и возвращается к готовке. К нему присоединяются Тимур и Олеся.
– Молиться пошла, – бросает Тимур в пустоту. – До сих пор надеется, что Бог все уладит…
Серый слишком глубоко вонзает нож в луковицу, в нос бьет горький запах.
– А не прикусил бы ты свой язык?
– А я чего? Я ничего! – Тимур пожимает плечами, не прекращая чистить морковь. – Ваша мама – непостижимая личность. Вокруг творится черт-те что, а она до сих пор не поняла, что если мы и нужны какому-то богу, то явно не тому. Вон, хозяева явно по язычеству тащатся.
Серый так удивляется, что чуть не роняет нож.
– С чего ты взял?
Тимур возводит глаза к потолку, стучит себя по губам кончиком пальца и, наконец, определяется:
– Ну, во-первых, вся эта замуть с желаниями и благодарностями. Что-то я не припоминаю, чтобы наш всемилостивый единый заморачивался по хотелкам своих любимых детей. А вот во всяких языческих мифах такое сплошь и рядом: желания, последствия, превращения во все подряд… Дальше – храм. За три года с такими возможностями можно было отгрохать роскошную церковь с золотыми куполами. Но Юфим фигачит богослужения на развалинах. А единый не настолько всемилостив, чтобы терпеть подобное неуважение. Ну и в-третьих, ваша мама прямо сказала: службы идут не по христианским канонам. В буддизме жертвы богам не приносят, для индуизма у нас география не та. Остается язычество. А если вспомнить слоган про Эрисихтона… И щит, который хмарь отгоняет, током бьется… Короче, я бы поставил на греческий пантеон. Те ребятки под разными именами отметились у всех европейских народов. Они куда древнее веры в единого.
– Круто ты! – говорит Олеся с восхищением.
От звука ее голоса Серый чуть не роняет нож. Судя по вздрогнувшему Тимуру, он тоже забыл о том, что Олеся все еще с ними.
– Не делайте, пожалуйста, такие лица! – закатывает она глаза. – Я, вообще-то, не дура. И тоже, кстати, кое-что просила, если вы не забыли.
– И тоже… столкнулась с последствиями? – неуверенно предполагает Серый. – Например, видела в зеркале… не совсем себя?
– Ага, – кивает Олеся.
– Почему молчала тогда? – возмущается Тимур. – Даже мне не сказала!
– Как о таком сказать? Я вообще поначалу думала, что мне кажется! – отбивает Олеся. – Так откуда ты столько знаешь?
Тимур тычет морковкой в сторону стеллажа с посудой, который стоит в углу. На одной из открытых полок лежит стопка книг, в которых Серый узнает те самые, которые Вадик взял в библиотеке. В одном из томов торчит закладка.
– Дело было вечером, делать было нечего, – пожимает плечами Тимур. – Точнее, утром. Я ж жаворонок. Вскакиваю с рассветом. Вот и почитал с утреца… Нашел миф про того пацана с васильками и забавный факт в предисловии – кровь реально может быть голубая, если вместо железа будет медь. Но для нормальной жизни такого чувака нужно много этилового спирта и разреженный воздух. Понятно, да, почему их компашка постоянно бухала и жила на вершине горы?
– Бухал только Дионис. А Аид вообще жил под землей, – уточняет Вадик, и Серый вновь подскакивает – брат вернулся совсем неслышно.
– А, то есть с теорией про языческих покровителей ты согласен? – иронически спрашивает Тимур.
– Ну, в общем и целом… – кивает Вадик и, усевшись за стол, принимается резать морковь.
– Я только не понимаю, с чего Юфиму и Зету сдались наши желания. Заметьте, они ни разу не отказали! Вот чисто из интереса, а если попросить что-то заведомо невыполнимое? – задумывается Олеся.
– Я уже разок попросил заведомо невыполнимое, – говорит Серый, покосившись на Вадика. Тот на мгновение поднимает взгляд, на губах мелькает улыбка.
– Мы о хмари ни фига не знаем, так что это может быть выполнимо. Надо что-то другое просить, например, здоровья, – возражает Тимур. Он трет морковку так азартно, что стружка летит во все стороны.
– Минуточку! Я не ослышалась? Вы только что сказали, что Серый попросил братьев вернуть Вадима? – спрашивает Олеся изумленно.
Серый прикусывает язык, но поздно. Слова уже вырвались – не вернешь. А играть с памятью умеют только хозяева.
– Ослышалась, – невозмутимо говорит Вадик и выворачивает голову так, как может только птица.
Из его висков лезут черные перья, в глазах мелькает белое, и все слова застревают у Олеси в горле. Нож и недочищенная картошка выпадают из ее рук и катятся по столу.
– Мамочка! – пищит она и сползает по стулу, готовясь убежать.
– Сидеть! – командует Вадик.
Вместо зубов у него нечто острое, зазубренное. Олеся видит это, бледнеет еще сильнее и замирает на месте, вцепившись в стол до побелевших костяшек.
– Хватит жуть нагонять! – злобно рявкает Тимур и ласково гладит ее по плечу. – Олесенька, успокойся, все хорошо… Вот, у тебя картошка упала. Ее надо дочистить…
Серый пихает Вадика в бок, и тот мгновенно превращается в прежнего, насквозь обычного человека. Олеся дрожащими руками подбирает нож и картошку, настороженная и перепуганная почти до икоты.
– Ну вот зачем ты ее напугал? – укоризненно спрашивает Серый. – Олесь, расслабься, он нормальный.
Олеся смотрит на него, на спокойного, ничуть не напуганного Тимура, вновь на Вадика, который берет очередную луковицу и счищает с нее шелуху.
– Нормальный? – тонким голосом переспрашивает она. – Это называется нормальный?
– Уж точно нормальнее некоторых! – бросает Вадик и подмигивает. – Прости, прекрасная, не удержался. Не надо делать такие глаза. Ты же хотела, чтобы мы были яйцекладущими. Вот, пожалуйста. Хочешь, организую тебе кладку?
Пошлая глупая шутка разряжает обстановку. Олеся краснеет, бросает в Вадика картошкой. Тот ловко ловит, смеется, и страх Олеси тает, постепенно уступая любопытству.
– Как такое случилось?
– О, это очень интересная история… – говорит Тимур.
Тимур рассказывает, опуская подробности про укус пчелы, и делает это интересно даже для Серого, который уже все знает. Олеся переспрашивает, уточняет, под конец даже просит Вадика показать когти и с интересом трогает их кончиками пальцев. Тимур пускается в долгие пространные рассуждения о природе Вадика. Серый послушал бы еще, но сейчас его больше волнует другое.
– Это все, конечно, весело, но с мамой надо что-то делать. Вадик, ты же ее знаешь…
Тот издает тяжелый вздох, заканчивает с морковью и шинкует луковицу. Сидящая рядом Олеся начинает шмыгать носом, в уголках ее глаз набухают слезы и текут по лицу. Она вытирает щеки тыльной стороной кисти и косится на Серого с Вадиком. Серый ловит себя на том, что горький запах не вызывает никаких неприятных ощущений. Глазам абсолютно все равно.
– Да, она вполне может натворить глупостей, – соглашается Вадик, задумавшись.
– Она о тебе не знает, да? – догадывается Олеся.
– А как я о таком скажу? – вопросом на вопрос отвечает Вадик. – Она меня чуть не пристрелила при первой встрече, хотя я нормально выглядел. Что я должен был потом сказать? Мама, привет, я ожил и теперь наполовину птица, и да, это чудо, но не от того, в кого ты веришь?
– Она мне сегодня утром рассказывала про то, что Зет и Юфим сатанисты, – говорит Серый, – что надо что-то делать. А я не знаю, как ее переубедить, что хозяева не хотят ничего плохого.
– А они точно не хотят? – уточняет Олеся.
– Сто процентов! – отвечает Тимур.
Олеся молча и очень выразительно вертит пальцем у виска, но не спорит. На какое-то время повисает тишина. Слышится лишь стук ножей о разделочные доски.
– Но что же делать с мамой? – бормочет Серый.
– Чего вы головы ломаете? Это же очевидно! – восклицает Олеся. – Если вы боитесь рассказывать, то ее надо отвлечь чем-нибудь, от чего она забудет обо всем!
Серый, Вадик и Тимур дружно поворачивают к ней головы.
– И чем это?
– Пусть Прапор устроит ей свидание!
Вадик морщится, не готовый принять Прапора как часть маминой жизни, но молчит.
– Она откажется, – неуверенно бормочет Серый.
Олеся мотает головой так горячо, что легкие светлые волосы взметаются, делая ее похожей на одуванчик.
– Никакая женщина не откажется от свидания, если все сделать правильно!
Тимур замирает с недотертой морковкой в руках, и вид у него делается крайне заинтригованный. Он делает странные гримасы Серому, выразительно поднимает брови, пытается что-то беззвучно выговорить, тыча пальцем в замолчавшую Олесю. Вадик прыскает. Олеся подозрительно косится на него, поворачивается к Тимуру, но тот мгновенно превращается в трущего морковку паиньку и одаряет Олесю ангельски милой улыбкой.
– Это как – правильно? – спрашивает Серый, осознав, что Тимуру страстно хочется узнать, как его девушка представляет себе идеальное свидание в условиях постапокалипсиса.
Ну и… Стоит признать, идея привлечь Прапора неплоха.
Олеся не разочаровывает – за каких-то пять минут парни узнают о романтике столько всего, что можно записывать конспект. Она же выпытывает из Вадика и Серого предпочтения мамы и составляет подробный план. От них лишь требуется уговорить Прапора и помочь ему с организацией.
– Ну ты крута! – с восхищением говорит Тимур. – Виолончель, букеты, ужин в беседке при свечах…
– Я хотела стать организатором свадеб, – вздыхает Олеся и наставительно говорит: – Каждая женщина мечтает ощутить себя принцессой. И на самом деле задача мужчины лишь одна – дать ей это ощущение. Дело не в дорогих шмотках и подарках. Принцессу делают не деньги, а поклонение. Женщина никогда не уйдет к богачу, который отстегивает бабло с видом «ну на, только отстань», если ее не слишком успешный муж каждый вечер после работы целует ей руки и говорит, что она самая красивая… А Прапор знает о Васильке и тебе?
– Понятия не имею, – честно отвечает Вадик. – Вряд ли.
Олеся звонко цокает языком и неодобрительно качает головой.
– Надо бы сказать. Он поможет с вашей…
– Не самая лучшая идея, – перебивает ее Тимур. – Он военный. Он может простить хозяевам гипноз, когда они выполняют просьбы, но не когда возвращают людей из мертвых в виде неведомой зверушки.
– Ладно, – неохотно соглашается Олеся. – Как скажешь.
Они готовят щи и плов, а потом, после обеда задерживают Прапора. Услышав, что ему предлагают организовать свидание, Прапор неожиданно вяло отвечает:
– Это здорово. Но у меня там шкатулка в мастерской недоделанная лежит, я хотел закончить ее сегодня…
– Прапор, ты слышал, что мы сказали? – сердится Тимур и машет рукой перед его носом. – Свиданка с Мариной! Виолончель, ужин при свечах, тыры-пыры!
– А… Ну… Но шкатулка… – неуверенно бормочет Прапор.
– Никуда не убежит! – подхватывает Олеся и, вручив Прапору бритву, подталкивает его в сторону ванной. – Ты хочешь, чтобы Марина ответила тебе взаимностью? Делай, что мы говорим! Иди брейся и мойся, а то совсем зарос и пахнешь стружкой. Трехдневная щетина тебе не идет!
Вадик, все это время тихо наблюдающий за разговором в стороне, скрещивает руки на груди и, поймав взгляд Серого, выразительно выгибает брови как бы говоря: «Вот видишь, кого ты прочишь маме в пару?»
– Ну, молодежь… – ворчит Прапор, как древний старик, но в конце концов поддается.
Под руководством Олеси Серый, Тимур, Вадик и Прапор полдня носятся, как ужаленные. Щи и плов никак не подходят для романтического свидания, и надо придумать что-то более куртуазное. Найти костюмы, скатерти, подсвечники, изобрести букет, украшающий стол… Верочка, узнав о причине суматохи, с радостью соглашается отвлечь маму, Василек и Михась уходят на пасеку и готовят там из меда, печенья, сливок и ягод что-то умопомрачительно сладкое и вкусное.
Несмотря на все старания, мама что-то замечает и пытается расспросить Серого, но тот молчит, как партизан на допросе. К счастью, это происходит под конец приготовлений, когда в саду опустились сумерки, расставлены фонари и развешаны желтые новогодние гирлянды, стол на террасе накрыт, а Прапор, выбритый, наряженный и надушенный, прячется в бане. Мама просто не успевает вытрясти из Серого душу – появляется Олеся с палетками и выглаженным платьем, тем самым, которое подарили Зет и Юфим. У мамы открывается рот, когда ей хором объявляют, что она идет на свидание. Пользуясь ее шоком, Олеся и Верочка одевают ее в платье, колдуют в четыре руки кисточками, феном и расческой. И мама превращается в королеву, отчего теряет всякую способность к сопротивлению. Ее торжественно провожают на террасу и, пока она идет, Серый высовывается в окно и машет Вадику. Тот стучит в дверь бани.
Прапор выскакивает оттуда чуть помятый и, несмотря на лысину, взъерошенный. Вадик морщится, поправляет ему воротник, одергивает пиджак и, отобрав какую-то деревянную безделушку, чуть ли не пинком отправляет на террасу.
Серый нервно хихикает. Но когда мама появляется на террасе, а Олеся включает иллюминацию, Прапор стоит у накрытого стола навытяжку и выглядит прекрасно.
– Ой, – говорит мама, когда он наклоняется, заложив одну руку за спину, и целует ей костяшки пальцев со словами:
– Марина, ты прекрасна. Поужинаешь со мной?
Мама растерянно оглядывается, и в этот момент Тимур садится за спиной Серого и начинает играть на виолончели что-то тягучее, романтическое.
– Так вот почему все так суетились… – после паузы тянет мама. – Хорошо. Поужинаю.
Прапор сияет, ведет ее к столу, и Серый с облегчением отходит от окна.
– Ну что? – спрашивает Олеся.
– Как в фильмах! – отвечает Серый и показывает большой палец.
Они с Вадиком еще бегают полчаса, изображая официантов, моют тарелки и, когда Прапор и мама с хохотом вваливаются в дом и идут к нему в комнату, выдыхают и убирают стол.
– Жесть какая! – Вадик запихивает скатерть в машинку. – Никогда не думал, что это так тяжело – организовывать свиданки!
В отличие от него Олеся светится от счастья.
– Вроде все прошло хорошо, – говорит она. – Надеюсь, Прапор не упустит шанс! Мальчики, вы все молодцы! Тимур, ты особенно молодец!
Тимур улыбается, когда Олеся награждает его поцелуем. Во время игры у него лопнул волос на смычке, но как истинный музыкант Тимур не остановился и добросовестно продолжил. Как он умудрился сыграть порванным смычком, Серый не понимает.
– Будем надеяться, что Прапор отвлечет ее от всего остального, – вздыхает Серый.
– Это вряд ли, – возражает Вадик.
Судя по его глазам, веры и надежды у него почти нет.
– Больше оптимизма, Вадик! – отмахивается Тимур и обнимает Олесю.
– Угу, оптимизма. Как тут быть оптимистом? Во, глядите! – Вадик вытаскивает из кармана толстую щепку. На одной стороне она была обрезана и обтесана. Прапор не успел доделать, но очертания пера видны отчетливо.
– Ну и что? – не понимает Серый.
– Ничего. Но до сих пор я не видел ни одного мужчину, который был бы настолько влюблен в свою работу.
Голос у Вадика мрачный, как грозовая туча, и сам он со сложенными руками, ссутуленной спиной и лохматыми волосами как никогда выглядит вороном. На следующий день Серый понимает, что он каркал не зря. Утром к Верочке заглядывают хозяева. Прапор вручает им целый список инструментов, лаков и прочих штук для деревообработки и вновь запирается в мастерской на весь день. Его не получается выманить ни у кого, даже у мамы. Ее он вообще затаскивает внутрь, и мама вырывается от него только через час, злая и разочарованная:
– Весь мозг мне вынес рассказами про разные породы дерева! Он столько всего попросил у хозяев, хотя я ему говорила! Ему все мало! А ведь казался нормальным человеком!
Прапор пытается загладить вину лишь поздно вечером. В качестве извинения он дарит маме необыкновенно красивую резную шкатулку. Подарок восторга не вызывает, скорее наоборот – мама очень и очень недовольна. И Серый впервые согласен с Вадиком – такой кавалер ей не нужен.

Глава 19

– Может, мама права? Может, не надо? – робко спрашивает Серый.
– Надо! – отрезает Олеся и вручает Тимуру корзинку с пирогами.
Налетает ветер, подергивает гладь пруда рябью, качает ветви деревьев, забирается в платье. Олеся хлопает по белому подолу и приседает. Светлые волосы вьются колечками, голубые глаза широко распахнуты. Тимур, которому открывается самый интересный вид, спотыкается и едва не роняет корзинку. Белокурая красавица, развевающееся платье, которое она придерживает двумя руками… Серый определенно где-то видел нечто похожее, давно, еще до хмари. Он трет лоб, пытаясь избавиться от навязчивого дежавю, и отводит глаза. Взгляд упирается в Вадика, который идет чуть впереди, засунув руки в карманы.
Он останавливается у пруда, с любопытством смотрит на облака, которые отражает пруд, на кристально чистое небо над ним, и хмыкает.
– Миленько. Интересно, что будет, если в нем искупаться?
Олеся, наконец, справляется с платьем, и Тимур обретает дар речи.
– Вода ледяная, – говорит он.
– Олеся, может, подумаешь еще? – неуверенно продолжает Серый.
– Я решила! Я хочу абсолютное здоровье – я его получу! – решительно заявляет Олеся.
– Но у тебя только аллергия…
– Только? Я могу умереть от одного пчелиного укуса! Да я даже мед не могу нормально есть!
Этот аргумент вышибает последние возражения, неприятно отзывается чувством вины внутри. Серый замолкает, признавая правоту Олеси, в конце концов, она и правда уже однажды умерла, и как раз от укуса пчелы…
Они огибают пруд и вступают в хозяйский сад. Узкая асфальтовая дорожка вьется между цветами. Олеся идет по ней, звонко стуча небольшими каблучками. Длинный светлый подол колышется от каждого движения бедер. Да, Серый знает, что она настроена серьезно. Платье – прямое тому доказательство. Олеся никогда не надевает платье просто так.
В усадьбе, по обыкновению, распахнуты окна, слышится музыка. Не рояль и терменвокс, а целый оркестр. Звуки приглушены, наполнены шорохами, поверх них неразборчиво поет сладкий женский голос. Серый узнает мелодию вальса и понимает, что хозяева включили граммофон.
Тимур с любопытством прислушивается и напевает припев:
– Пришедшие вместе навечно вдвоем…
Олеся вздыхает и, забрав у него корзинку, решительно стучит в дверь.
Музыка становится чуть тише, слышится заливистый смех, и Зет открывает им, продолжая над чем-то смеяться. Однако при виде Серого, Тимура, Вадика и Олеси улыбка стекает с его лица. Зет чуть сдвигает брови, делает шаг назад, прикрывает дверь. Он растрепан, рубашка навыпуск, на расстегнутом воротнике красуется несколько красных пятен. Дыхание отчетливо отдает алкогольным духом. Серый понимает, что они пришли не вовремя и сейчас их вежливо выпроводят. Но на Зета тут же наваливается такой же расхристанный Юфим, обхватывает за шею. В руках у него по бокалу с темно-красным вином.
– Здрав… – начинает Зет, но Юфим подносит один из бокалов к его рту, вино касается губ, и Зет послушно делает несколько глотков, оборвав фразу.
– Здравствуйте, гости дорогие, – заканчивает Юфим. – Проходите, пожалуйста, присоединяйтесь к нашему празднику. О, Олеся Дмитриевна, вы очаровательно выглядите!
– Это вам! – Олеся, порозовев от комплимента, протягивает корзинку.
Юфим сдергивает полотенце, принюхивается и прикрывает глаза от удовольствия.
– М-м! Ваши прекрасные штрудели! С яблоками и корицей?
– Еще с вишней. А этот – с земляникой, – отвечает Олеся.
Юфим хватает корзинку с такой сияющей улыбкой, что у Серого сами собой расползаются губы. Зет отбирает свой бокал и допивает вино. На рубашку проливается несколько капель, но Зету явно плевать на все, в том числе и на мнение гостей.
– Это же прекрасное дополнение к вину! – радуется Юфим и, схватив его под руки, вальсирует в глубину дома. – Проходите!
– А что за праздник-то? – спрашивает Тимур, но в ответ из коридора, ведущего в столовую, несется лишь слаженное пение:
«…Оркестр ликует в разбитой Элладе торжественным гимном на сломе времен, похожим на странный предутренний сон…»
– Какая разница? – вдруг говорит Вадик и идет следом за хозяевами. – Пошли, пока приглашают.
Он не идет – скользит по шахматному полу. Серый только что замечает на его ветровке два черных крыла, и это кажется ему ужасно символичным. Олеся переглядывается с Тимуром. Тимур пожимает плечами и поддакивает Вадику:
– Почему бы и нет? Я за любой кипеж, кроме голодовки.
В столовой нет стола. Вместо него стоят несколько журнальных столиков с самой разной едой и бутылками с вином, а на пол навалена груда подушек. Граммофон прячется на подоконнике за полупрозрачным тюлем. Корзина с выпечкой небрежно поставлена на одну из подушек. Хозяева кружат в вальсе, веселые и пьяные, в какой-то момент спотыкаются, падают и, кувыркнувшись пару раз в объятьях друг друга, застывают.
– Ты попал локтем в соусник, – говорит Юфим.
Зет приподнимает руку, смотрит на окончательно испорченную рубашку и со словами:
– Плевать. Она мне никогда не нравилась! – заходится смехом.
Юфим подхватывает. Смех у них по-прежнему абсолютно синхронный, звонкий, срывающийся на чирикающие звуки. Серый и Олеся неловко топчутся у порога, Тимур, не смущаясь, хватает виноградную кисть и начинает ее ощипывать, с любопытством глядя на граммофон. Вадик проходит мимо хозяев к столику, наливает вина в бокалы и протягивает один Серому.
– Мы для них слишком трезвые.
Серый пробует вино… и сам не понимает, как выпивает всё. Сладкое, нежное, ароматное, оно ничуть не похоже на то, какое они иногда пили в супермаркете. В голову тут же стучится опьянение, обвивает мягкими руками и утягивает в плывущий, полный удовольствия мир. Серый подхватывает смех близнецов. Раскрасневшаяся Олеся падает на подушки. Тимур танцует вальс. Всё кружится, сливается в единое целое. Кажется, в какой-то момент они выскакивают из усадьбы и носятся по лужайке, катаются по траве, улыбаются звездам, а звезды кружатся и веселятся вместе с ними. Серому так хорошо, что хочется петь. Мир танцует с ними всю ночь, а утро…
Утро встречает их в беседке, среди подушек, черных перьев и покрывал. Голова не болит, но тяжесть и гудение в ней такие, словно Серый всю ночь стоял внутри огромного звонящего колокола. Он приподнимается, сбрасывает с себя чью-то руку, и нос к носу оказывается с Юфимом. Глаза у него огромные, синие-синие, изумленные. Серый оглядывается, и понимает, что в беседке спит вся компания.
– Что это было? – спрашивает Серый.
– Братец прислал вино, – хрипло, точь-в-точь как Зет, отвечает Юфим.
– Поль?
– Нет. Денис. Он делает отличное вино.
– Из чего? Из конопли? Торкнуло как… – стонет Тимур, открывает глаза, понимает, что лежит в обнимку с Олесей, и после задумчивой паузы радостно заключает: – Знаете, у него реально клевое вино!
Серый не придумывает ничего лучше, чем спросить:
– Сколько же у вас братьев?
Лицо Юфима принимает такое сложное выражение, словно он пытается извлечь квадратный корень из уравнения с неизвестным.
– Мы не считали, – вместо него отвечает Зет.
В беседке прохладно. Розовый свет восходящего солнца лишь подчеркивает сизые тени, не грея. Благо вокруг так много подушек и покрывал, что можно зарыться в них по самый нос, что Серый проделывает с удовольствием. Хозяева лежат в обнимку и расплетаются лениво, нехотя. Мелькают руки, ноги, и их кажется так много, что у Серого кружится голова.
Зет поднимается первым и, обнаружив, что из одежды на нем только штаны, закутывается в пурпурное покрывало на манер греческой тоги и прихватывает ее широким поясом. У него получается легко и непринужденно, сноровка выдает немалый опыт. Зет аккуратно пробирается к стоящим на столе бутылкам и блюдам, наполняет пару бокалов, подхватывает виноградную гроздь и возвращается, так же аккуратно обойдя спящего Вадика.
– Доброе утро, мой царь, – вполголоса говорит Юфим, принимая бокалы.
Зет повторяет его улыбку, ложится на подушки и, отщипнув от грозди ягоду, скармливает ее близнецу.
– Доброе утро, брат мой.
Юфим жмурится от удовольствия и запивает вином.
От смущения у Серого так пылает лицо, что он не чувствует утреннюю прохладу.
– А можно еще раз, со мной, но не так откровенно? – спрашивает Тимур и переползает к ним поближе, уложив Олесю на свое место и накрыв ее плечи еще одним покрывалом.
Зет с добродушной ухмылкой щелкает его по носу и с видом царя, одаривающего невероятной милостью, отрывает веточку от виноградной грозди.
– Вот. Похмеляйтесь на здоровье, Тимур Ильясович, – говорит он. – Вино на столе, завтрак тоже.
Тимур ничуть не обижается и тут же съедает подарок, не забыв поделиться с Серым. Во рту растекается сладкий сок, гудение тут же исчезает из головы, и та становится легкой. Тело наполняется такой бодростью, словно и не было никакой ночной пьянки.
– Так значит, вы поклоняетесь греческим богам? – вдруг спрашивает Тимур. – Ну, вино это… Денис… У вас религиозный культ какой-то?
– О, какой умный и начитанный юноша, – хмыкает Юфим и поворачивает голову к брату. Тот лениво потягивает вино из своего бокала. – Зет Геркевич, мы поклоняемся кому-нибудь?
Тот бросает на него косой взгляд, не отвлекаясь от своего занятия, и неопределенно вертит холеной рукой.
– Зет Геркевич говорит, серединка на половинку, – радостно отвечает Юфим.
– Это как?
– Источник нашей жизни и силы – наш великий Отец. Мы любим его и слушаемся, как послушные сыновья. Остальных мы вольны не слушать.
Юфим так и говорит «Отец», с большой буквы. Тимур задумывается, шевеля губами, и на его лице разливается такое изумление, что Зет и Юфим смеются.
– Неужели?.. – бормочет Тимур, и глаза у него округляются все больше и больше. Он хватает воздух ртом, издает странные звуки, беспорядочно тычет пальцем в небо.
– Да, – искренне веселится Юфим.
– И поэтому купол?.. И лампочки?.. И свет?..
– Да.
– И вы? Вы, получается, тоже?!
– Да-да, – кивает Юфим и прикладывает палец к губам. – Только тсс! Это вроде как секрет. Но поскольку вы сами догадались… – он с сомнением смотрит на Серого, Вадика и Олесю и уточняет: – Ведь догадались же?
– Что вы из греческого пантеона? Конечно! – клянется Тимур.
Серый судорожно кивает. Несмотря на то, что догадался вовсе не он. Да если бы не Вадик с книжками, не Тимур с мозгами, он бы в жизни не догадался, что их хозяева – это настоящие живые боги! Серый понятия не имеет, кто именно перед ним, и отчаянно жалеет, что начал чтение со скандинавской мифологии, а не с греческой. Из школьного курса, ненужного в мире хмари, а потому основательно забытого, вспоминаются лишь двенадцать подвигов Геракла.
– Может, теперь ответите, что тут творится? – тем временем продолжает Тимур.
Хозяева переглядываются, перемигиваются одними им известными сигналами. Зет едва уловимо качает головой в отрицании, Юфим умоляюще сводит брови. И после небольшой паузы Зет сдается: машет рукой и молча отщипывает виноград.
– Я уже однажды говорил Сергею Алексеевичу, мы начинаем заново, – говорит Юфим с улыбкой. – Старый мир исчез. Наша миссия – взять остатки и построить новый. Новый мир – новые законы… Новое человечество.
– Новое человечество? – переспрашивает Серый. – Так значит, все эти изменения…
Юфим качает головой и со знакомой, местами осточертевшей лукавой усмешкой прижимает палец к губам, мол, помолчи. И Серый замолкает.
Тимур же, помотав головой, бредет к столику, берет бутылку, наливает полный бокал и выпивает его залпом со словами:
– Чума! Чума-а!
Он наливает себе еще и вновь так же залпом опрокидывает в себя.
– Тимур Ильясович, напиваться с утра – дурной тон, – наставительно говорит Зет.
Тимур тонко, слегка истерически хихикает.
– Такие открытия – и на трезвую голову?!
– Хотя бы закусывайте, – вздыхает Зет.
Тимур послушно берет с подноса мясной рулетик и, слегка покачиваясь, идет обратно. Но непослушные, заплетающиеся ноги встречают на своем пути Вадика. Если Зет обошел его ловко и изящно, то Тимур с размаху въезжает пальцами прямиком в чужой живот и с воплем падает сверху. Вадик подскакивает с такими матами, что у Серого полыхают уши, а Олеся со стоном высовывается из-под покрывала.
– Чего орете?
– Слезь с меня, придурок!
– Сам придурок, разлегся тут!
Зет и Юфим некоторое время любуются, как Тимур и Вадик толкают друг друга, пытаясь расползтись в разные стороны, а потом отправляют всех по домам:
– Благодарим за чудный праздник. Но уже рассвело, вам пора.
И Серый сам не понимает, как оказывается в саду, причесанный, умытый и аккуратный. Но это уже не удивляет.
– А мое желание? – спрашивает Олеся, когда получает в руки свою пустую корзину.
– Олеся Дмитриевна, мы его уже исполнили, – отвечает Юфим с любезной улыбкой. – Вспомните, вы ведь проснулись абсолютно здоровой.
Олеся недоверчиво хмурится, прислушивается к себе и неуверенно кивает.
– Наслаждайтесь. Благодарим за приятный вечер. До свидания, – любезно дополняет Зет, и хозяева отворачиваются, показывая пример.
Серый, Вадик, Тимур и Олеся бредут домой.
Травы тихо шелестят под ногами, вдалеке щебечут птицы. Сумеречная прохлада постепенно растворяется под натиском встающего солнца. Всё просыпается буквально на глазах, воздух пышет жизнью, отчего дышится необыкновенно легко. Серый почти не чувствует земли под ногами – так хорошо.
Они огибают пруд, выходят из рощи и видят утопающую в хмари деревню. Издалека это завораживающее зрелище – клубы накатывают волнами, гуляют вихрями, и крыши домов купаются в ней, то выныривая, то вновь поднимаясь, словно корабли. Хмарь все норовит подняться выше, захлестнуть их холм, но замирает у границы с черной травой и откатывается. Их улица остается нетронутой. По дороге от их дома на луг неторопливо бредет Глаша, флегматично жуя жвачку, и корове нет никакого дела до того, что буквально в ста метрах от нее бушует море хмари, а два бога – или полубога? – пытаются построить новый мир.
Однако у мамы, провожающей животину, дело есть. Она дергается, поминутно оглядывается, крепче кутаясь в темный махровый халат. Серый успевает подумать, какая она растрепанная, как ее непричесанная голова в очередной раз отворачивается от хмари, взгляд скользит вверх по холму и останавливается на их компании. Вадик тоненько скулит и съеживается, Серый пятится – лицо у мамы ужасающее. Она подбирает полы халата и несется к ним. Распущенный пояс хлещет ее по ногам, словно хвост. Короткие всклокоченные волосы торчат во все стороны, отчего сходство с ведьмой становится почти абсолютным.
– Где вы были?! – орет мама на бегу.
– У хозяев! – то ли отвечает, то ли икает Вадик и ненавязчиво выталкивает Серого вперед.
– У хозяев?! Что вы там делали? Почему не предупредили? Встаю – вас нет! Я чуть с ума не сошла!
С каждым шагом мама становится все ближе, а желание закопаться под землю – острее. Чуя запах жареного, Олеся с Тимуром отстают, отходят к пруду и делают вид, что их тут нет.
– Ты старший, старшие должны защищать! – говорит Серый и пытается спрятаться за братом.
Вадик не поддается и упрямо выталкивает Серого назад.
– Ты младший, тебя она пожалеет!
Тонкие пальцы хватают их обоих за уши и безжалостно выкручивают, не делая различий. Серый и Вадик сгибаются и вопят на два голоса.
– Ай! Мама!
– Что я вам говорила про хозяев?! – орет мама, таская их за уши. – Никаких желаний!
– Мы не желали! – кричит Серый жалким тонким голосом. – Не желали ничего! Мы пили!
– Не врите! Во второй раз я на эту уловку не попадусь!
– Правда пили! Красное вино, хозяева сами пригласили! – вторит Вадик. – Тимур, Олеся, скажите!
Тимур кашляет, пытается сдержать смех, но улыбка предательски растягивает губы. Ему, предателю, весело!
– Марина Викторовна, так и было, отпустите их, – вмешивается он.
– С тобой я отдельно поговорю! – рявкает мама. – Олеся, а ты чем думала? Одна среди пяти пьяных парней!
У Тимура вянет улыбка, Олеся смущенно вспыхивает. Серый чувствует мстительное удовольствие. Вадик ухмыляется. Но тут мама выкручивает им уши, и все гаснет, уступая новой вспышке боли.
– Пили они! Веселились! В доме черт-те что творится, дети выросли за одну ночь, Василек с Михасем опять исчезли, Прапор ковыряется в деревяшках, как полоумный, да еще вы пропали, не предупредили, что останетесь на ночь! Пили они!
Еще раз дернув за уши, мама выдыхается и отпускает их. Серый выпрямляется, потирает уши и чувствует себя мелким нашкодившим ребенком. Вадик рядом точно так же сопит и виновато переступает с ноги на ногу. Словно он тоже совсем не двадцатилетний лоб. Даже бурчит, как школьник:
– Злая ты, уйду я от тебя.
Мама не ведется на их умильные лица и подзатыльниками гонит с холма.
– Домой быстро! А вы чего там уши греете? – рявкает она на Олесю и Тимура. – Вперед!
Они идут, уже совсем не такие радостные, какие были еще пять минут назад. Мама позади них громко топает, зло порыкивает, когда Серый порывается обернуться и замедлиться. Халат у нее разъехался в разные стороны, волосы так и торчат. Она очень напоминает партизанку, взявшую в плен немцев. Это даже смешно, и Серый всю дорогу улыбается.
Второпях привязанная к дереву Глаша, не обращая внимания на людскую возню, все так же неторопливо бредет по лугу. Серый успевает даже позавидовать ей. Глашу ждет только сочная травка – и никакой головомойки.
На пороге их встречает громкий детский плач. Девочки голосят так громко, что Серый дергается, порываясь зажать уши. Он даже подумать не мог, что крошечные младенцы, тихонько чмокающие во сне, способны издавать такой кошмарный вой. Мама не дает выйти – тычком побуждает разуться поскорее, а сама бежит в гостиную.
– Что такое? – из-за диких звуков ее голоса почти не слышно.
Верочка не выходит – вываливается в коридор и с облегчением сует ей ребенка. Губы у нее дрожат, глаза на мокром месте. Если бы они сейчас не вернулись, она бы точно расплакалась.
– Не знаю! Пеленки сухие! Пятнадцать минут назад поели, срыгнули… Марина, а вдруг они заболели? Вдруг это что-нибудь опасное? А вдруг…
Девочка молотит ручками по воздуху, поджимает ножки к животу и орет так, словно ее режут. У Серого звенит в ушах и возникает острое желание спрятаться.
– Колики это, скорее всего. Обычные младенческие колики, – обрывает мама причитания и ловко укладывает ревущую девочку животом себе на грудь, придерживая ей голову.
Серый понимает, что это совсем не тот крохотный сморщенный уродец, который был вчера. Краснота сошла, щеки стали круглыми, пухлыми, личико – симпатичным, а тельце – явно больше. Даже волосики, еще вчера куцые и едва видные, сейчас курчавятся и окутывают голову пушистым темным облаком. Такими младенцев и изображают на плакатах. Серый не разбирается в детском возрасте, но понимает, что ребенок выглядит явно старше семимесячного.
– Разве это нормально? – продолжает причитать Верочка.
– Все нормально, нормально, – мама укачивает ревущую девочку, поглаживая ее по спинке, поворачивает голову к Серому и Вадику. – Что вы там застыли? Олеся, ставь два литра воды на плиту! Тимур, пулей в огород, набери зонтиков от укропа. И побольше! Серый, Вадик, в машинке лежат пеленки, они почти сухие. Их надо прогладить с двух сторон, чтобы они высохли, и аккуратно сложить… Руки сначала помойте! Олеся, там еще бутылочки с сосками на раковине – сунь их в микроволновку на полторы минуты! Прямо в контейнере! Где Прапор, когда он так нужен?
– Закрылся в мастерской! Говорит, не мужское это дело – с младенцами нянчиться, – отвечает Верочка. В руках у нее уже лежит вторая девочка.
– Не мужское, значит. Ну я ему устрою… – зло шипит мама, и от ее многообещающего шипения девочка в ее руках даже сбивается с плача, изумленно икает, но ее сестра продолжает голосить, и спустя пару секунд они вновь орут вдвоем.
– Ну что ж вы так кричите! – в сердцах восклицает Верочка.
– Колики. Сейчас Олеся приготовит укропный отвар, напоим их – и они успокоятся. Это отличное, проверенное временем средство, – говорит мама и добавляет с укором: – Зря ты их на руки берешь. Швы могут разойтись.
– У меня уже все зажило, – отмахивается Верочка. – Два раза мазью Поля помазала – и шрам уже белый.
Мама поджимает губы и недовольно цедит:
– Ну да, Поль и эти лекарства… И живот сразу опал, и дети вон как… окрепли…
Серый не слышит, что отвечает Верочка – они с Вадиком заходят в прачечную, которую неизвестные строители устроили прямо напротив гостиной – под лестницей, – и принимаются за работу. Ор не прекращается, но, отделенный от них дверью, он становится тише и терпимее.
Пеленок много. Так много, словно у них не два младенца, а целый полк.
– Простыни, что ли, раздербанили, – тянет Вадик, рассматривая ткань и неаккуратно обработанный край, и от души проводит утюгом по пеленке.
По пеленкам идут заломы, но Вадик спокойно и быстро орудует утюгом. Если Серый честно пытается разгладить, чтобы не осталось морщинок, то ему на это явно плевать.
– Тут смысл не разгладить, а простерилизовать, – объясняет брат. – Даже если сожжешь, не страшно.
Они переглаживают все, и под конец руки у Серого так устают, что почти отваливаются. Они с Вадиком складывают пеленки в корзины с чистым бельем и еще некоторое время сидят – трусливо прячутся от воплей. Когда дети замолкают, они переглядываются и тихонько высовываются в коридор.
Тимур мимо них крадется чуть ли не на цыпочках и поглядывает на двери гостиной с опаской.
– Уснули? – шепотом спрашивает Серый.
Тот кивает и тычет пальцем в потолок – зовет наверх, подальше от двух голосистых существ. Серый и Вадик так же тихо, вздрагивая от малейшего шороха, идут в свою комнату.
– Тишина! – неверяще шепчет Тимур, едва переступив порог. – Как хорошо!
И он с наслаждением падает на кровать. Та пружинисто качается.
– Это все, конечно, замечательно, – говорит Серый. – Но Михась с Васильком опять исчезли.
– Забей, – лениво говорит Вадик и падает рядом с Тимуром. – Двинься.
– А ты не обнаглел? – огрызается Тимур, но из-за приглушенного голоса у него получается вяло и несерьезно.
– Не-а. После того, что между нами было сегодня утром, ты вообще обязан выйти за меня замуж! – отвечает Вадик, и они оба приглушенно хохочут.
– Верочка расстроена, – гнет Серый свою линию. – Мама вся на нервах… Вадик, ну послушай меня, пожалуйста!
– Да слушаю, слушаю, – бросает Вадик и хлопает ладонью по свободному месту. – Падай и говори.
Серый вздыхает, качает головой и ложится. Так они и лежат рядком поперек кровати. Потолок белеет над ними, пустой, чистый, и в голове становится так же пусто. Наконец, у Серого получается сложить все, что его беспокоит, в одну фразу:
– Зет и Юфим говорили о новом человечестве, что они строят новый мир, но… Мне не нравится все, что происходит со старшими. И как мы расскажем маме все это?
– Как-как… – Вадик проглатывает неприличную рифму и вздыхает. – А оно нам надо?
– Ты мои глаза видел?
– Глаза как глаза. У меня интереснее будут. Не ссы, младший, прорвемся!
– А Прапор? – включается Тимур.
– А что Прапор? – безразличный голос Вадика показывает, что Прапор его не волнует. Это действует на Тимура, словно красная тряпка на быка. Он садится и взмахивает руками.
– Он не был таким!
– М-м… Может, ты его просто не знаешь.
– Ты не врубаешься, Вадь, – Тимур трясет головой. – Прапор и Михась к женщинам относятся очень… Я бы даже сказал, трепетно. Они как рыцари: любая женщина трепетная леди, их надо оберегать, холить, лелеять и даже не материться. Я понимаю, почему Михась предпочел смыться. У него есть причины. Но вот Прапор? Чтобы он оставил Верочку плакать над двумя детьми, наплевал на новое исчезновение Михася и Василька, а сам что-то пилил в мастерской? Что его покусало?
– Хозяева, – подсказывает Вадим.
– Нет. Это не они, – отмахивается Тимур.
– Почему? – удивляется Серый. – Они же сами сказали, что греческие боги! Господи, как же бредово звучит! Может, они просто считают себя богами?
– Ага, а я просто глюк, – ядовито отвечает Вадик. – Коллективный бред.
Он пребольно щиплет Серого за руку, и тот ойкает.
– Ладно, возможно, так и есть, они сыновья Зевса… Скорее всего, они сыновья Зевса… Мама, кстати, предполагала, что они сатанисты и проводят какие-то ритуалы… – Серый вздыхает и трет лоб. Мысли путаются, разбегаются и превращаются в нечто бессвязное. – Поймите меня правильно, я ничего против Зета и Юфима не имею, но они реально могут проехаться по мозгам…
– Они могут, да, – вздыхает Тимур, но качает головой. – Но не до такой степени! Дело в самом Прапоре. Вы заметили, что он из мастерской вообще не вылезает? Даже перестал бегать за тетей Мариной… Словно ему там медом намазано.
– И слава всем богам, – тихо бурчит Вадик.
Серый смотрит на него и тоже садится от неожиданной мысли. Вадик ведь не человек, и он настроен против Прапора.
– Вадик, это твои шутки?
– Чего?! – изумляется Вадик. – С ума сошел?
– Извини. Но у тебя есть мотив.
– Я, конечно, много чего умею, но не до такой степени! Почему бы не спросить у него самого? Может, он рыцарь только до определенного момента, – злится Вадик и рявкает на Тимура: – И не надо на меня так смотреть, пожалуйста!
Серый и Тимур переглядываются.
– Кстати, а когда ты в последний раз был в мастерской? – спрашивает Тимур.
Серый задумывается.
– В последний раз я красил шахматы. Больше не заходил. Это было…
– Давно, – кивает Тимур. – Я туда вообще не заходил.
– Так может, он там и не делает ничего? – предполагает Вадик невинным тоном. – Может, включает болгарку, а сам сидит себе и попивает кофеек?
– Заткнись, – сухо бросает Тимур и встает. – Пошли, Серый, заглянем к нему.
Серый идет. Прапор волнует и его, в конце концов, он их командир. Должна быть веская причина, по которой он спрятался от Верочки, бросив ее наедине с двумя младенцами, и не начал поиски Михася с Васильком.

Глава 20

Прапор не открывает долго – не слышит стука за шумом инструментов. А когда открывает и снимает защитную маску, то говорит:
– О, мальчики. Пора кушать?
Он так пахнет свежей еловой стружкой, что, кажется, на его коже вместо пота вот-вот выступит смола. Глаза, улыбка, голос – все у него благостное до ненормальности. Серый невольно представляет, как Прапор, не переставая светло улыбаться, опускает ему на голову молоток, как кровь летит во все стороны, и отшатывается – картинка получается очень живой.
– Нет, – Тимур словно ничего не замечает и лезет вперед, пытается заглянуть в мастерскую. – Мы к тебе пришли узнать, почему ты ничего не делаешь?
– Ничего не делаю? – по-детски наивно удивляется Прапор. – Я делаю полочки, шкатулки, скамейки, баню…
– А как насчет помощи Верочке? – прет Тимур.
– Я же сделал колыбель. Что еще надо?
– Девочки орут, с ними сложно. Не ты ли говорил, что женщинам надо помогать?
Прапор хмурится, теряется и нервничает:
– Младенцы – это женское дело! Кухня – женское дело! Мужики должны строить, чтоб была кухня, и обеспечивать, чтоб была еда!
– Хорошо, – соглашается Тимур. – Со стройкой ты справляешься. А как насчет обеспечивать?
– Огород я посадил, чего еще надо?
– Ну не знаю… Как насчет Михася? – вмешивается Вадик. Он стоит, привалившись боком к стене, и почесывает шею. – Ты же тут вроде как главный, а у тебя тут два человека опять исчезли неизвестно куда…
– Вернутся. А теперь простите, парни, мне надо работать! Я скоро сделаю такой шедевр – Марина просто ахнет, когда увидит! И точно влюбится! – отмахивается Прапор и закрывает дверь, так и не дав Тимуру заглянуть внутрь. С щелчком поворачивается замок. Вновь визжит инструмент.
Тимур барабанит в дверь, возмущенно вопя. Его волосы рыжеют, завиваются в тугие кудри прямо на глазах, в голосе появляется отзвук эха, но мастерская по-прежнему остается заперта, все воет инструмент. Из-за пронзительного звука Серый разбирает только отдельные слова и предлоги, которые вылетают изо рта Тимура. Вадик вздыхает, бесцеремонно хватает их обоих и уводит на кухню. Спасибо звукоизоляции, там почти ничего не слышно.
– Полный привет. Прапор чокнулся, – Тимур плюхается на стул и зарывается пальцами в кудри. Те вновь потемнели, но Серый все еще видит в прядях огненные отблески, и глаза… Расплавленное золото так и плещется в радужках, не сменяется теплым естественным темно-карим цветом.
– Похоже на то. И мама заметила раньше всех, видимо, поэтому она так настроена против хозяев и желаний, – поддакивает Вадик.
Серый теряется, не понимая связи, и Тимур объясняет ему чуть ли не на пальцах:
– Прапор все время заказывал инструменты и материалы для работы. Хозяева приносили. Он ими работал и в результате чокнулся – чего непонятного?
Серый слышит, воспринимает, но в чем именно виноваты хозяева, так и не понимает. Они не влияли на Прапора, не морочили, не говорили ничего лишнего.
– Но… Хозяева же не виноваты! Прапор же сам все заказывал! Его никто не заставлял!
– Я знаю, – Тимур трет виски и хмурится. – Но у вашей мамы, похоже, альтернативная логика.
Вадик хмыкает и по-птичьи наклоняет голову набок.
– Альтернативная, да?
Серый с Тимуром смотрят друг на друга, переводят взгляд на Вадика, но тот уже отмахивается.
– Неважно. Что будете делать?
– Ну… – Серый мнется, Тимур чешет затылок. – Пожелаем, чтобы он выздоровел?
– Это вариант, – соглашается Тимур.
Конец его фразы заглушает звонкий вопрос:
– А что это вы здесь делаете, а?
Олеся подходит к мастерской неслышно, по обыкновению в бесформенных штанах и футболке. В ее опухших руках лежит чашка с медом, изо рта торчит ложка. Кожа успела загореть, отчего ее голубые глаза выглядят еще ярче.
– Переживаем, – брякает Серый, глядя на опухшие руки. – Ты как? Нормально?
– Было бы ненормально, меня бы с вами уже не было! – весело отвечает Олеся и хихикает. Никто не поддерживает ее смех. – Чего такие невеселые? Хотите мед? Я на пасеку ходила, там в бытовке банка на пять литров стоит. Ума не приложу, когда Михась успел сцедить столько меда, но он офигенски вкусный! А еще меня покусали, – она гордо показывает опухшую руку. – Реально, нет больше аллергии! И отек уже спадает!
– Счастлив за тебя. Мы только что от Прапора, – говорит Вадик. – Он, похоже, сошел с ума.
Олеся в этот момент как раз облизывает ложку и чуть не давится.
– Чего? Когда он успел? Вчера вроде нормальный был, – она задумывается, что-то высчитывает. – Хотя… Он на работе помешался, да?
– Угу, – кисло говорит Тимур. – Как догадалась?
– По перу. Пока мы свидание готовили, он в бане перо из щепки выпиливал, помните?
– Вот и мне тоже тогда это странным показалось, – кивает Вадик.
– Так, – Олеся вынимает ложку изо рта и косится на дверь мастерской. За ней противно жужжит инструмент. – И что делать будем?
– Пожелаем у хозяев, чтобы те привели его в порядок, – вздыхает Серый. – Как тебе мысль?
– Нормально, – пожимает плечами Олеся. – Что тут еще делать? Психушки нет, врачей нет, остаются только хозяева. Я сбегаю, только прикройте меня, а то Марина…
– Нет! Никого нет дома!
Мама рявкает так мощно, что слышно даже у мастерской.
– В ней явно пропала великая оперная певица, – бормочет Тимур. – Это ж какой голосище…
Они бегут к выходу.
Первое, что встречает взгляд Серого, – трясущуюся от злости маму, сжимающую пистолет. Она стоит на пороге, у открытой двери. На кого она так кричит, не видно – незваные гости стоят вне поля зрения, но вариантов немного. Вадик подходит к Серому, обнимает за шею, наваливается всем своим немаленьким весом, вытягивает шею и безо всякого удивления констатирует:
– Хозяева. Мама не пускает хозяев.
Безуспешно. Зет и Юфим задерживаются перед мамой всего лишь на минуту, чтобы выслушать крики и дождаться, когда она выдохнется, а потом подхватывают ее под руки и заходят в дом. Мама еще пару секунд выплевывает ругань, но потом спохватывается, вспомнив о детях, и неохотно переходит на шипение. В шипении Серый узнает молитву об изгнании дьявола.
– …Изыди!
Юфиму и Зету от молитв и проклятий ни горячо ни холодно. Они вежливо здороваются, проходят на кухню и, наконец, отпускают маму.
– Разве так можно выражаться, Марина Викторовна? – укоризненно цокает языком Зет. – Мы к вам отнеслись душевно, в дом пустили, накормили, напоили, сына из хмари вернули, а вы нас поносите, дьяволами обзываете.
Мама по инерции произносит еще пару крепких слов и замолкает, на ее лицо медленно наползает растерянность, взгляд находит Вадика.
– Вернули?
– Ну а как же? – беззаботно подхватывает Юфим. – Или вы правда думали, что обычный человек способен выжить в хмари в одиночку? Не думал, что вы настолько легковерны и наивны.
– Но Вадик… – лепечет мама. – Вадик, ты же сказал…
– Мам, – Вадик тяжело вздыхает, ерошит волосы, смотрит в пол – одним словом, всячески показывает, как ему неловко. – Я правда ходил кругами. Но потом… Короче, это реально последнее, что помню. Потом я просто вышел к этой деревне, оделся в первое, что нашел, а дальше увидел зеленые деревья… Блин, я и подумать не мог, что ты просто поверишь в мое вранье!
Из мамы словно выпускают воздух. Она выдыхает, медленно оседает на стул, опускает голову, смотрит остекленевшими глазами и молчит, молчит, молчит… Серому становится жутко от этого ледяного мертвого молчания. Лучше бы она кричала и ругалась!
– Тогда верните моего мужа! – раздается голос Верочки.
Серый вздрагивает, Тимур подскакивает, Олеся испуганно оглядывается – никто из них не заметил ее появления. А она стоит в дверях, растрепанная после сна, с красным отпечатком на щеке, и требовательно, отчаянно смотрит на хозяев.
– Мы уже выполнили это желание, Вера Петровна, – предельно учтиво говорит Юфим. – Очевидно, ваш муж сам решил покинуть вас. Не расстраивайтесь, думайте о своих чудесных дочерях…
– Этого не может быть! Он не мог уйти от меня сам!
– Так бывает, когда человек находит то, что хочет больше всего. Никакая сила не удержит его, если мечта порхает на расстоянии вытянутой руки. Он пойдет за ней, не глядя под ноги. Или же эта мечта настолько страшна, что рядом быть невыносимо, – пожимает плечами Зет, и от него веет таким безразличием, что Серому хочется его ударить.
Верочка меняется в лице. Мягкие черты искажаются от ярости и боли.
– Василий… – шипит она. – Так значит, все же правда… – она в бешенстве обводит всех взглядом, останавливается на Тимуре. – И вы все знали, да?!
– Я хотел сказать! – быстро поднимает руку Вадик.
– Знали что? – удивленно переспрашивает Олеся и дергает Тимура за рукав. – О чем она?
– Да, – подхватывает мама. – О чем это ты?
Верочка закусывает губу, зажмуривается, трясет головой и вновь смотрит на хозяев.
– Я хочу вернуть Михася!
– Вера Петровна, поймите нас правильно. Мы можем вернуть его сколь угодно по вашему первому требованию, но если он сам не хочет оставаться рядом с вами, то все эти попытки тщетны, – мягко говорит Юфим. – Невозможно удержать человека против его воли.
– Значит, сделайте так, чтобы он захотел!
– Вера Петровна, вы переходите границы… – в голосе Зета появляется предупреждение.
– Я перехожу границы?! Я хочу вернуть отца моих детей, хочу, чтобы он был мне верен, чтобы любил только меня!
– Вера Петровна, это правда лишнее… – Юфим смотрит сочувственно, но качает головой.
Серый холодеет, в ужасе смотрит на Вадика, но тот смотрит лишь на безучастную маму.
– Вы только что заявили, что вернули мертвого из хмари! Что вам обычное желание? Любая женщина хочет такого! – запальчиво выкрикивает Верочка. – Вы играете с памятью, с восприятием, что вам мешает сделать так, чтобы Михась смотрел только на меня?!
– Верочка, не надо! – вмешивается Серый. – Если они говорят, что это лишнее…
– Заткнись, щенок! Что ты понимаешь?! – огрызается Верочка.
Серый словно с размаху врезается в бетонную стену. Он замолкает, хватает воздух ртом, трясет головой, не веря. Верочка так не говорит, не кричит, не смотрит с такой злобой!
– Вы правы, нам ничего не мешает, – спокойно кивает Зет.
Юфим прижимается к нему спиной, получает охотные объятья и четко раздельно говорит:
– Я предупреждаю в последний раз, это лишнее. Вы точно желаете именно этого?
– Да! – твердо говорит Верочка.
Серому виден лишь профиль хозяев, нечеткий, незапоминающийся, но печаль на красивых лицах читается так ясно и четко, что врезается в память намертво. Юфим печален, потому что разочарован, а Зет печален, потому что разочарован Юфим.
– Мы исполним ваше желание, – выдыхает Юфим, опустив голову так, что светлые волосы падают на лицо. – Завтра…
– Сегодня! – настаивает Верочка. – Сейчас же!
– …Хорошо, – еще ниже опустив голову, соглашается Юфим.
Зет молча кладет на стол небольшой сверток – полотенце, которым Олеся вчера накрыла корзинку с угощениями, – и ведет близнеца прочь, не попрощавшись.
В наступившей тишине становится слышен тихий смех мамы.
– Мам? – осторожно спрашивает Серый. – Ты чего?
Он пугается, что это истерика, но мама смеется громче, смелее, ликующе:
– Я поняла! Я все поняла! Так вот оно что!
– Что вы поняли? – спрашивает Тимур. Его глаза сияют золотом и тихим ужасом.
– А сколько было страху! Сколько пафоса! Лишнее! – звонко хохочет мама. – А они не соблазнители! Не хозяева! Слуги!
Она смеется так звонко и заразительно, что просыпаются дети и начинают плакать. Верочка мгновенно остывает и наперегонки с Олесей бросается к колыбели.
– Марина, ты о чем? – перекрикивая смех и детский плач, спрашивает она.
– Они же обязаны исполнять наши желания! – радостно отвечает мама и вытирает выступившие слезы. – Господи, спасибо Тебе за милость!
Тимур мрачно вздыхает, тихо матерится сквозь зубы и вылетает из кухни. Серый и Вадик переглядываются.
– Слуги? – осторожно спрашивает Серый. – Почему ты так решила?
Мама отвечает не сразу: она смеется, трясет головой, долго успокаивается, тяжело дыша. И, наконец, выпрямляется, прибивая Серого взглядом к полу.
– Слуги, – голос у нее твердый, уверенный. – Во-первых, они ни разу не отказали в просьбе и приносили абсолютно все без лишних вопросов и уточнений, хотя некоторые вещи вполне можно найти в деревне. Во-вторых, они никогда не назначали цену за услуги, лишь просили благодарить, а это весьма расплывчато. И это подводит нас к третьему пункту. Предупреждение насчет «лишнего» тоже было очень расплывчатым, а когда они все-таки его обозначили, то не отказали, не запретили желать, а просто согласились все сделать, стоило только Верочке потребовать. Какие хозяева себя так ведут? Только те, кто поставлены служить!
Мама радостна, счастлива и весела. Она запрокидывает голову к потолку, крестится и шепчет благодарность Богу. Кажется, слова о возвращении Вадика вылетели из ее памяти, и Серый успокаивается.
– Эм… Мам, – робко напоминает о себе Вадик. – Ничего, что я… ну…
– Ты вернулся по моей просьбе! – отвечает мама с сияющей улыбкой. – Я каждый день молила Бога о твоем возвращении, и Он меня услышал, вернул через своих слуг.
Дар речи у Вадика явно пропадает.
– Так… ты больше не злишься? – уточняет Олеся. – Нам можно желать?
Губы мамы расползаются в мечтательной улыбке.
– Нужно, ребятки, нужно! Теперь мне все ясно. Апокалипсис наступил, мы прошли через Суд Божий и попали в земной рай! Как и обещал Господь, мы сами стали богами в райском саду при нашем Едином Вседержителе! Ангелы отныне – наши слуги, желания наши – закон. Желать можно все, что радует Бога!
У Серого округляются глаза. Такое мама не выдавала, даже когда они были адептами секты Последних дней. Он открывает рот, желая привести ее в чувство, но не находит слов. Ведь технически, если не оглядываться на детали, она… почти права! Да еще Вадик наступает ему на ногу и со словами:
– Это замечательно, мама, ты такая умная! – выталкивает его в коридор, а потом ведет на улицу, подальше от лишних ушей.
Олеся, тоже потеряв дар речи, следует за ними молчаливой тенью. Погода радует их ясным голубым небом. Солнце заливает холм золотыми лучами, и деревья качают зелеными кронами на ветру, впитывают солнце, спокойные и вечные. Природе нет дела до людей и того безумия, которое творится со старшими в одной маленькой группке выживших.
– Маразм крепчал, деревья гнулись, и ночка темною была… – произносит Олеся, когда они уходят достаточно далеко от дома. – Следующим желанием попрошу психиатра с чем-нибудь убойным и протрезвляющим. Не в обиду, парни, но ваша мама, кажется, сходит с ума.
– Спасибо, мы заметили, – кисло отвечает Вадик и болезненно морщится.
– Прапор тоже поехал крышей, – говорит Серый, сглотнув.
В груди тревожной птицей бьется страх. Если сдвиг Прапора идет из-за инструментов, которые ему приносят Юфим и Зет, то что влияет на маму? Она ничего не желала и другим запрещала! Что происходит?
Серый не замечает, как говорит это вслух.
– Я не знаю, – мрачно отвечает Вадик, и в его глазах отражается такая же тревога.
– Надо поговорить с Зетом и Юфимом, – предлагает Олеся.
Серый с Вадиком вздрагивают и дружно поворачиваются к ней. Та удивленно пожимает плечами:
– Что? Что вы так смотрите? Это же очевидное решение!
– Боюсь, ты не понимаешь, насколько это сложно – получить у них ответы, – ворчит Серый. – Я спрашивал уже. Получил кучу туманных намеков ни о чем. Потом сидели с Тимуром, головы ломали. Единственный ответ, который они дали точно, – это насчет изменений. Мы типа… – из груди вырывается нервный смешок, – …типа новые люди… А они типа боги. Греческие. Но это Тимур придумал сам, они просто сказали «да»! С ними невозможно разговаривать!
– Кажется, Тимур все-таки хочет с ними пообщаться, – замечает Олеся, взмахнув рукой в сторону рощи. – Вон, смотрите, он за хозяевами побежал!
Да, там, куда она показывает, действительно мелькает футболка Тимура. Вадик с Серым переглядываются и дружно срываются следом за ним.
– А я? – разочарованно кричит Олеся им в спины. – Подождите меня! Да куда вы так торопитесь?!
Они догоняют Тимура у пруда. Тот стоит, опершись руками о колени, и тяжело дышит. Бег в гору его вымотал.
– Ну и дают они! – выговаривает он кое-как, когда Серый спрашивает, что с ним. – Я бегу за ними, бегу, а они все впереди прогулочным шагом идут и идут. Так и ушли, не догнал!
– Куда ушли? Совсем ушли? – не понимает Вадик.
– В усадьбу, – выдыхает Тимур и сглатывает.
– А чего сорвался за ними?
Оба – и Серый, и Вадик – получают выразительный взгляд из серии: «Ты совсем тупой, да?»
– Прощения попросить за Верочку, конечно! – говорит Тимур таким тоном, словно это самая очевидная вещь на свете. – И сказать насчет вашей мамы. Я даже орал им вслед. Не слышали?
Серый молча мотает головой в отрицании.
– Я слышал, – признается вдруг Вадик. – Но не придал значения.
– Фух! Все, отдохнул, – Тимур выпрямляется и охотно цепляется за руку догнавшей их Олеси. – Пошли дальше. Надо с ними поговорить!
Они огибают пруд и входят в сад, который все так же поражает цветочным буйством. А ведь некоторым цветам, тюльпанам так точно, уже давно пора бы отцвести. Серый точно не помнит, какой именно у них срок, но уверен – в конце августа они уже не растут. Ведь тюльпаны дарят в марте, на Женский день, а к Первому сентября, когда он собирался на праздник, мама собирала в огороде роскошные флоксы, и тюльпанов тогда уже не было. Время уже близится к сентябрю, но, похоже, все цветы не знают про правила – как цвели, так и цветут.
Юфим и Зет стоят в живой беседке в обнимку. Серый невольно замедляет шаг и хватает Вадика и Тимура, но те тоже замечают хозяев и встают. Наблюдать за хозяевами неловко. Юфим вжимается в близнеца всем телом, опустив голову, и, кажется, плачет – слишком красноречиво трясутся плечи. Зет поглаживает его по затылку, укачивает.
Голоса из-за расстояния приглушенные, но слова достаточно разборчивые:
– Зет, я больше не могу! Я не хочу еще раз…
– Не надо так переживать, Юфим. Наше обязательство для них больше не секрет – ну и что ж? Всё просто пройдет быстрее. Как в прошлый раз не будет, я обещаю, – говорит Зет. Голос у него ласковый, но лицо печальное, озабоченное. Видно, что он не верит собственным словам.
– Будет хуже. Ты же помнишь, беды мимо меня не проходят и всегда бьют в самое дорогое и больное… – голос становится еще тише, Серый не слышит – угадывает: – Я не хочу потерять и тебя.
Зет молчит.
Серый остро чувствует себя лишним и пятится, увлекая за собой Вадика и Тимура.
– Давайте потом. Им не до нас сейчас, – шепчет он.
Вадик с Олесей послушно пятятся, но вот Тимур… Он стряхивает с себя руку и идет к беседке:
– Нет, сейчас самое время!
Олеся шипит рассерженной кошкой, но Тимуру, похоже, стеснение не известно вообще. Он спокойно заходит внутрь беседки, хотя хозяева игнорируют его присутствие, продолжая обниматься, и говорит таким тоном, словно Юфим приветливо улыбается, а не прячет лицо на плече Зета.
– Извините, пожалуйста, Верочку. Она расстроена, у нее дети родились, а Михась… Ну, вы сами знаете. И за Марину я тоже прошу прощения. Она вообще в последнее время ведет себя очень странно. Она такой не была.
Зет переводит взгляд на Серого и неохотно отвечает:
– А твои товарищи не желают, чтобы мы простили?
И звучит это так, что создается полное впечатление – простят. Но только потому, что надо исполнить желание. Серый ерзает и теряется окончательно.

Глава 21

Разговора не получается. Зет и Юфим просто игнорируют все вопросы и извинения Тимура, и в конце концов Вадик с Серым уводят слишком настойчивого друга.
– Да что с ними не так? – Тимур успокаивается с трудом, вырывается из рук и тяжело дышит, глядя на беседку. Та едва видна среди деревьев.
– Дай подумать… Всё? – насмешливо отзывается Вадик.
Олеся гладит Тимура по руке, и тот захлопывает рот, из которого явно хочет вылететь что-то нелицеприятное. Серый вздыхает, и они бредут домой.
Когда они возвращаются, Михась уже сидит в гостиной и воркует над Верочкой: на столике стоит поднос с обедом, подушка взбита – он так и вертится вокруг, не зная, как еще угодить. Появление остальных он отмечает безразличным кивком. Серый ловит его взгляд и передергивается. Глаза у Михася, обычно ясные, словно подернуты пеленой. Он так влюбленно смотрит на Верочку, что, кажется, еще чуть-чуть – и с его ресниц посыплются сердечки. Это выглядит настолько жутко и неестественно, что у Серого возникает желание огреть Михася по темечку. Верочка не замечает, насколько жутким стал ее муж, – она счастлива.
Серый поднимается к маме, но та вновь на коленях у иконостаса. Прапор как окопался в мастерской, так и не высовывается из нее до поздней ночи.
Дни текут один за другим, и их дом все больше напоминает филиал психиатрической больницы. Прапор перестает выходить из мастерской вообще: теперь он и ест, и спит в ней в окружении своих любимых инструментов. Михась бродит за Верочкой по пятам, заглядывая ей в рот, и бросается выполнять каждое ее поручение – благо их много. Михась всё выполняет и расцветает от каждого «спасибо». И в принципе, если бы Серый не знал, каким он был до, то не заподозрил бы, что с ним что-то не так. На фоне окопавшегося в мастерской Прапора, в упор ничего не замечающей Верочки и беспрестанно молящейся мамы Михась так вообще выглядит образцом адекватности. То, что от Верочки дуреет, а в ее отсутствие подолгу стоит у окна и хмурится, глядя на выросшие в палисаднике васильки, словно пытается что-то вспомнить, – ерунда, чудачество.
Самая жуткая в этой компании мама. Она свято убеждена, что они стали жителями рая земного, а Зет и Юфим – ангелы, которые приставлены служить. Это убеждение срывает в ней стоп-кран: желания сыплются, словно из рога изобилия. Сначала она обновляет гардероб, потом отращивает себе роскошную косу ниже пояса за одну ночь, затем по ее слову созревает урожай и пополняются запасы кофе и чая, появляется кошка с котом, а у Кроля – пара. Каждый раз мама несется к иконам и возносит благодарности и хвалы, кланяясь до ломоты в пояснице. В конце концов к ней присоединяется Верочка, и они уже вдвоем сыплют желаниями и бормочут молитвы.
Хозяева молча выполняют все их прихоти. Серый пытается пожелать всем здравого ума, но стоит только Юфиму и Зету предупредить с понимающими улыбками:
– Это лишнее, – как Тимур разом обрывает все попытки Серого.
– Хочешь, чтобы они стали как Михась? – шипит он, уводя Серого в огород. – Ты посмотри на него, он же превращается в дебила при одном появлении Верочки!
– Он явно о чем-то догадывается, видишь, уже два дня носит букеты из васильков! – возражает Серый, показывая на цветы. – Давай всё же попробуем!
– Не надо вмешивать хозяев!
– Да почему не надо-то?!
– Потому что гладиолус! – кипит Тимур. – Знаешь, что бывает, когда загадываешь раздраженному джинну слишком много желаний? – и для наглядности разворачивает Серого к окну, за которым раскинулся огород.
В огороде чисто, убрано и чернеет пустая земля, хотя еще пару дней назад всё зеленело от буйной растительности. Серый невольно смотрит туда, где были кусты смородины, а теперь нет ничего – даже веток, и задумчиво кивает. Пример с исполненным желанием получается очень наглядный, ведь это Верочка хотела собрать весь урожай. Хозяева и собрали всё.
– Но мы не справляемся сами, – говорит Серый и вздыхает. – Или у тебя есть какие-то идеи?
– Нет, – смурнеет Тимур. – Идей нет. Но с желаниями правда лучше подождать – а то нарвемся.
Замечательный совет, которому следует и Олеся, и Серый, и Вадик, и даже Михась – но Михась вообще ходит задумчивый и на редкость тихий, непривычно погруженный в себя. А вот остальные… Прапор пишет длинные списки, в каждый приход хозяев желая всё больше материалов, лаков, напильников и других вещей, о назначении которых Серый понятия не имеет. Верочка больше желает по делу: молока на девочек не хватает, их мучают колики, сама Верочка изнывает от страха перед болезнями – и это выливается в поток бессвязных желаний, больше похожих на жалобы. Хозяева выполняют каждое и каждый раз спрашивают у Вадика, Тимура, Олеси и Серого, чего хотят они. Те каждый раз молчат.
Стоит сказать, у Серого пару раз возникает мысль, что мама права. Юфим и Зет ни разу не отказывают, выполняют все быстро и без подвоха. Так действительно делают лишь слуги. У Серого даже возникает искушение заказать что-нибудь редкое и ненужное, вроде крутой приставки с играми или огромный набор красок с холстами, но дурное предчувствие заставляет его воздержаться. Кем бы они ни были, Зет и Юфим обладали очень большим могуществом. Растрачивать его на краски с приставками после того, как они вернули Вадика, кажется… неправильным. Словно забивать гвозди микроскопом.
А мама счастлива, словно это не она совсем недавно запрещала желать. Счастлива и ненасытна, как акула, почуявшая кровь. Вадик и Серый пытаются ее остановить, но…
– Мам, ты помнишь сказку о золотой рыбке? – спрашивает Серый одним темным вечером, когда мама, насладившись игрой Тимура, высказывает, что ему нужны и другие инструменты и надо бы их пожелать.
– Конечно, помню. Пушкин не психолог вообще, – отмахивается мама. – И сказка на самом деле очень сомнительная.
– Это как? – удивляется Вадик.
– Ну сам посуди. За всю жизнь старик ничего сделать не сподобился. На момент действий у него есть насквозь сырая землянка, а из всех богатств – разбитое корыто. Но старик типичный инфантил, ему по жизни ничего не надо – старуха же как-то покрутится и накормит. Даже когда золотая рыбка говорит: «Всё сделаю – только пожелай», старик не проявляет никакого здравого смысла – нет бы подумать о том, что в землянке сыро и что у старухи уже все отваливается его такого обслуживать. Что всю дорогу ему талдычила старуха на самом деле? Что он дурак и простофиля и ни черта не думает о семье. Старик бежит к рыбке и просто повторяет слова жены, еще и сваливая на нее всю вину. А что хотела от него жена на самом деле? Чтобы он включил хоть каплю мозгов, в кои-то веки проявил разумную инициативу и пожелал хорошей жизни. Золотая рыбка уже сама в конце поняла, с кем имеет дело, и сделала все как было. Пушкин опускает, что там случилось после того, как старик снова к землянке пришел, но думаю, что старуха его прямо в разбитом корыте притопила. Нет, Пушкин определенно ничего не понимал ни в психологии, ни в жизни вообще, – говорит мама.
Серый обалдело внимает. Судя по лицам остальных, такую трактовку они тоже встречают впервые.
– А я хотел намекнуть, что можно немного постесняться с желаниями… – мямлит Серый.
– К чему, Сережа? – смеется мама. – Мы всё это заслужили! Нам положены все эти блага! Тимур, давай закажем тебе хорошую аппаратуру?
– Спасибо, Марина, но я сам решу, что мне надо, – твердо говорит Тимур.
– Вот, о чем я и говорю! – мама машет рукой. – Типичный представитель мужского племени.
– Прапор не такой. Ему тоже все надо, – хмыкает Вадик.
– И что он заказывает? – парирует мама. – Одни сплошные инструменты и деревяшки. Пилит и пилит, а потом тащит мне, ждет, что я восхищусь. Я попыталась сказать, что ему надо думать о подготовке к зиме и в целом жизни, но он в упор не слышит! Смастерил нам короба для картошки – и на этом успокоился! Нет, я разочаровалась в нем окончательно, – мама качает головой. – За какие только заслуги его взяли с нами в рай? Нет, надо отмаливать Лешу! Отмолю – и его тоже в рай пустят!
Серый с Вадиком переглядываются в растерянности. Возвращение отца – это хорошая идея. Он смог бы повлиять на маму и вернуть ей хоть крупицу здравомыслия, но он погиб не в рыжей хмари – его убили. Могут ли Зет и Юфим вернуть такого мертвеца?
«Могут. Могут, только пожелай», – тихо шепчет внутренний голос Серому.
Желание пойти и попросить отца бьет прямо в висок, ввинчивается в мозг раскаленной иглой, и Серому становится страшно от того, насколько оно жадное и страшное.
– И для этого нам надо отреставрировать церковь! – заключает мама, пока Серый борется со слишком ярким желанием.
Тимур чуть не роняет смычок.
– А не проще попросить у Зета с Юфимом? – говорит он, и в его голосе явственно слышится испуг. – Или построить новую церковь, поближе? Может, не стоит трогать ту старую? Она же на кладбище стоит, и стены там… фиговые…
– Нет. Эта церковь дана не просто так! Когда я оформила красный угол, вернулся Вадик, значит, чтобы молитва о возвращении близких подействовала, нужно починить именно ее! Слуги Господни не просто так дали увидеть нам ее, она же символ засилья язычества и крушения веры. Поэтому мы должны ее восстановить и провести богослужения в ней – тогда наши мертвые близкие вернутся к нам!
Серый ловит на языке замечание, что было как раз наоборот: сначала пришел Вадик, а потом она сделала красный угол. Тимур со стоном закрывает лицо руками.
– Ничего-ничего, тебе простили неверие, поэтому и я не настаиваю, – снисходительно кивает мама. – Вот починим – и сам увидишь!
– Михась, – стонет Тимур. – Ну хоть ты скажи!
– А что я? – Михась оглядывается на жену и нежно ей улыбается. – Я с Верочкой!
– Я думаю, Марин, ты права! – горячо восклицает Верочка и гладит Михася по щеке, от чего его глаза становятся совсем оловянными.
– Тебе пошел бы красный цвет… – бормочет он невпопад. – Ты была бы восхитительна среди алых лепестков…
Серый слышит это, морщится и отворачивается.
Вадик, смачно хлопнув себя по лбу, заключает:
– Дурдом.
И начинается подготовка к масштабной реконструкции. Мама вручает всем грабли, веники и мешки и устраивает на кладбище субботник. Серый с Тимуром и Олесей выдергивают заросли в самой старой части, очищают дорожки. В процессе они обходят все ближайшие могилы, но могилы Грозовых с двумя ангелами не находят, и это даже не удивляет. Вадик с Михасем убирают внутри церкви: сметают осыпавшуюся штукатурку, выносят осколки крыши. Мама хочет убраться и в алтаре, но царские врата закрыты намертво и, похоже, изнутри, потому что на дверях нет даже намека на замок. Посокрушавшись, мама чуть ли не силком притаскивает Прапора из мастерской и требует открыть алтарь. Прапор рассеянно почесывает шею прихваченными из мастерской клещами, прикидывает свои возможности.
– Тут, похоже, какой-то хитрый механизм, Марин. Не открою, – громко говорит он и выходит из церкви. Мама разочарованно плетется следом. – Я по камню и металлу не умею. Из дерева – что захочешь, хоть купол. Но тут деревянный не подойдет… Марин, давай я тебе новую церковь построю!
– Нет, – упрямится мама. – Надо восстановить эту!
– Ну… купол, положим, можно и у Зета с Юфимом попросить, – тянет Прапор, переступает с ноги на ногу и подходит к стене, чтобы ковырнуть остатки росписи.
В походке Прапора Серому чудится что-то странное, непривычное. Он замирает с граблями в руках и смотрит, пытаясь понять, что же не так. Тимур толкает его локтем, Серый отмахивается. А Прапор все бредет вдоль стены, странно выкидывая ноги вперед, и, увлеченный новой задачей, рассуждает:
– Кладка вроде нормальная. Смотри, я могу сделать двери, рамы на окна, всякие кресты, подставки… Колонна там внутри обвалилась – ее тоже можно сделать деревянную, из мореного дуба, а снаружи обделать асбестом – простоит сто лет… Но штукатурки понадобится много – стены выравнивать, потом их белить, Сережка ошалеет расписывать тут все… А вот купола пусть Зет с Юфимом установят, – он задирает голову, прикрывает ладонью глаза от яркого солнечного света и начесывает чесалкой спину. – С ними мы не справимся… Перилки хоть сегодня можно красивые сделать к лестнице, ворота открыть еще надо… – он косится на замок, который висит на старых воротах кладбища. – Чтобы каждый раз через все кладбище не таскаться.
– Там, вообще-то, вороны живут, – подает голос Тимур.
Он тоже стоит рядом с Серым и хмуро наблюдает за Прапором и мамой. Происходящее ему очень не нравится. И дело не только в том, что мама покушается на источник щита, но и в том, как Прапор ходит за мамой по пятам, прихрамывает, все время оглаживает бедро, словно оно болит.
– Вороны – это ничего! – отмахивается мама и подходит к старым воротам. – Разгоним!
Она взвешивает тяжелый замок на ладони. Вадик, в это время выносящий мусор, в этот момент останавливается, бросает мешок на землю, поводит плечами, морщится, наклоняя голову, словно от внезапного приступа боли в шее.
Прапор трясет ворота. Створки не поддаются ни на миллиметр – видимо, петли слишком давно не двигаются. Но Прапор не сдается. Он подцепляет замок клещами, примеривается и начинает крутить. По изумрудным зарослям, густым настолько, что за ними невозможно ничего рассмотреть, проходит ветер и просачивается сквозь створки ледяными струями. В шепоте листвы Серому слышится птичий клекот. Но мама не замечает.
Михась, вышедший следом за Вадиком, резко поворачивается к воротам, каменеет, и ветер, вроде совсем не сильный, на несколько секунд закручивается вокруг него в воронку.
Среди волос Вадика мелькают тонкие черные перья, и в его взгляде, который он бросает на Серого, мелькает самая настоящая паника.
– Я не могу держать! – по губам читает Серый и бросается к нему, на бегу срывая с себя ветровку.
Вадик кутается в нее, прячется в глубокий капюшон, сует когтистые руки в карманы. Его бьет мелкая дрожь, в пожелтевших птичьих глазах Серый видит воронов. Но ничего не пугает его так, как мелкая рыжая пыль, вылетевшая на выдохе изо рта Вадика. Пыль вспыхивает знакомыми золотистыми искрами и медленно оседает на землю, слишком мелкая и бессильная.
Её вид оглушает, выбивает почву из-под ног. Серый бестолково суетится, не зная, что делать, что-то лепечет, выспрашивая у Вадика подсказку, но тот молча мотает головой. Глаза у брата становятся совсем стеклянными. На фоне что-то кричит Тимур, оттаскивая Прапора от ворот, суетится Олеся, подбирая веники и грабли. Серый тянет Вадика за руку – инстинкт гонит его от золотистых пятен подальше – Вадик пытается встать, но ноги его не слушаются.
– Мама! – зовет Серый в отчаянии. – Мама, Вадику плохо!
– Вадим!
Мама бросает абсолютно все: и ворота, и субботник, и Прапора – и подхватывает Вадика с другой стороны. Того нехорошо лихорадит, на лице разливается пугающая бледность.
– Всё, на сегодня всё! – командует Тимур, взмахами отгоняя Прапора от ворот. – Всем домой! Олеся, давай грабли, Прапор, вот твои инструменты… Михась, чего встал как вкопанный? Уходим!
Серый не обращает внимания на ответ Михася – слишком беспокоит состояние Вадика, – но Тимур даже не кричит – визжит пронзительно, противно, наплевав на всякое уважение к мертвецам:
– Ты придурок?! Слезь с них! Прапор, держи его!
Уши закладывает от низкого гула, настолько низкого, что его не слышно. За спиной исчезают все звуки – и нервы обжигает страх.
Серый страстно хочет остановиться и оглянуться назад, посмотреть, все ли хорошо с остальными, почему они так резко замолчали, и развеять весь тот страх неизвестности, сгустившийся позади. Но Вадик оживает и крепко сжимает его шею, не давая это сделать. Глаза у него делаются страшными, в них пылает предупреждение. В спину от потревоженных ворот тянет ледяным ветром, а ведь на кладбище совсем не холодно, и шепот становится все отчетливей, превращается в хлопанье крыльев. Из глаз Вадика на Серого смотрит ворон – вот-вот вырвется наружу и улетит к стае…
«Не смотри, не оглядывайся, иначе потеряешь!» – всплывает старое предупреждение, вычитанное еще в детстве из старой потрепанной книжки и повторенное совсем недавно, в сборнике древнегреческих легенд. И подкрепленное однажды просьбой Юфима.
Серый смотрит вперед до самого выхода, идет сквозь гул, ничего не слыша и даже не чувствуя веса Вадика на плече. С каждым шагом тело становится все легче, неощутимей. И Серый обязательно бы сошел с ума от страха и сдался, посмотрел бы на Вадика с мамой, чтобы убедиться, что не потерял, но в памяти раскаленным железом сияют строчки об ошибке Орфея. Какая ирония – ведь Серый только-только взялся за книгу с греческими мифами, а знание уже пригодилось. А выход – вот он, уже совсем близко, и там уже стоят Зет и Юфим, как всегда спокойные и светлые. Это вселяет уверенность, хотя последние шаги Серый преодолевает, кажется, на одном волевом усилии.
Едва он ступает за ограду, как в уши врывается вороний грай. Серого с размаху бьет тяжесть тел: своего и Вадика, цепляющегося за шею. Они падают, Юфим помогает опуститься на землю. Серый наконец-то оглядывается и с облегчением понимает, что мама никуда не делась – она шла с ними нога в ногу. Она тяжело дышит, облизывает пересохшие губы, беспрестанно шепча молитву, и сжимает руку Вадика, человеческую, без перьев и птичьих когтей. А хозяева уже устраивают у ограды остальных: Тимура, Олесю, Прапора…
Михася нет.
– Где он? – заполошно спрашивает мама и подскакивает. – Михась где? Вы видели? Что это вообще было?
– Вы потревожили стаю, – хором отвечают хозяева. – Очевидно, ему среди них нравится больше, чем здесь.
– Его что, утащили? – в ужасе спрашивает мама.
– Скорее, его кое-кто забрал, – едва слышно ворчит Вадик, растирая руки.
Серый с облегчением видит, что тот снова выглядит нормальным человеком.
– Как так? Что же мы Верочке скажем? – растерянно лепечет мама.
Воронья стая уже улетает назад, за пределы щита, за кладбище, в темную, побитую хмарью рощу.
После долгих колебаний мама все же возвращается к церкви и заканчивает уборку. Серый подозревает, что она просто оттягивает неприятное объяснение с Верочкой и хочет поискать следы Михася. Остальные, похоже, думают о том же, потому что единодушно соглашаются на продолжение субботника.
Зет и Юфим заверяют, что вороны больше не прилетят. Им, как самым могущественным существам, верят. Тимур пытается рассказать, чем именно они занимаются на кладбище, но хозяева только безразлично отмахиваются и уходят, что мама расценивает как очередной знак. Она пытается открыть царские врата, чтобы почистить алтарь, но те по-прежнему не поддаются. К чугунным воротам больше никто не подходит.
Ни Михася, ни его следов нигде нет, и в конце концов приходится идти к Верочке с повинной. А она уже даже не расстраивается.
– Опять исчез? Да что же это такое-то! – с досадой восклицает она. – Я уже и так, и эдак… Я хочу, чтобы он любил меня без памяти! Чтобы любил и хотел только меня!
– Но, Вер, он же не сам, его вороны унесли… – мягко замечает Серый.
Верочка не слушает и кричит:
– Его никакая сила бы не забрала, если б он хотел остаться со мной! И он должен вернуться! Я его женщина! Я ему двух девчонок родила! Он должен хотеть быть только со мной! Он мой!
Никто не пытается ее остановить, когда она берет блюдо с пирожками, заворачивает его в узел и, набросив на плечи шаль, убегает к Зету и Юфиму. Серый смотрит ей вслед, выйдя на крыльцо. Ему хочется побежать следом за ней, остановить и как-то объяснить, что Михась – это совсем не ее человек, но ведь она не послушает.
– Она слишком сильно… – он спотыкается, пытаясь облечь чувства Верочки к Михасю в слова, вздыхает и идет в спальню.
Неизвестно почему, но он очень, очень разочарован.
– Не догнал? – деловито спрашивает Вадик, разбирая кресло.
– И не пытался, – бормочет Серый. – Я думал, что она… А она… Ай, да что теперь!
Он пинает ножку кровати, стаскивает футболку и, сдернув покрывало, падает на кровать. Со второго яруса раздается скрип, и сверху свешивается голова Тимура:
– Я пытался рассказать ей о Михасе. Она не поверила и сказала, чтобы я не лез в их отношения.
– Ну и зачем ты это мне говоришь? – бурчит Серый и отворачивается. – Сгинь!
Тимур ложится. Еще какое-то время они лежат молча, думают.
– Вадик, – тихо зовет Серый.
– М? – отзывается тот.
– А что это было, ну, на кладбище?
– Да черт его знает, – честно отвечает Вадик. – Я так понял, что ворота открывать нельзя. Это что-то вроде… границы.
– А что будет, если их реально открыть? Ты полностью станешь вороном?
Вадик долго молчит, а когда открывает рот, то уходит от ответа:
– Спи уже, шкода, не доставай.
Восприняв это как согласие, Серый долго ворочается, не в силах уснуть, а когда все-таки проваливается в сон, ему являются хозяева. Они сидят у красивого камина, смотрят на пламя и разговаривают, торжественные, серьезные, собранные:
– Еще чуть-чуть, и прозвучат финальные аккорды, Зет Геркевич. Мы же готовы?
– Мы готовы, Юфим Ксеньевич. Будьте осторожны.
– Вы тоже. Я не хочу вновь испытать потерю.
Проснувшись, Серый так и не понимает, что это было: сон или все-таки явь.

Глава 22

Михась, что уже не удивляет, возвращается в третий раз, еще более влюбленный и дурной. Глаза у него окончательно выцветают, становятся водянистыми, невнятными, совсем-совсем стеклянными. Он что-то говорит, что-то делает и отвечает вполне адекватно, но Серому невооруженным глазом видно: перед ними марионетка, не имеющая собственной воли.
Верочка довольна – ее муж идеально послушен и влюблен без памяти, как она и хотела. А Серому хочется кричать каждый раз, когда видит их рядом. Ведь так нельзя обращаться с человеком, нельзя лишать его воли, это жестоко, бесчеловечно, неправильно. Верочка своим желанием нарушила запрет, причем не единожды, и расплата – Серый чувствует это всем своим существом – будет страшной. И заслуженной. Он даже подумать не мог, что Верочка, умная, добрая, замечательная во всех отношениях, окажется настолько… ненасытной.
А мама все не отступает от желания вернуть церкви божеский вид и каждый день твердой рукой гонит всех на работы. Она больше не пытается открыть старые кладбищенские ворота, пока ее занимает сама церковь. И да, все приходится делать своими собственными руками: вычищать стены, полы, выравнивать оконные проемы, таскать высоченные стропила, накладывать кучу штукатурки, а кое-где поправлять кирпичи, чтобы залатать особо глубокие дыры. Единственное исключение мама делает для разрушенного барабана, на котором должен держаться купол, и самого купола. Понимая, что самим им ни за что не справиться, она загадывает желание Зету и Юфиму. Те не подводят – за одну ночь на церкви возникает пузатый золоченый купол. С крылатым скипетром вместо креста.
Точно такой скипетр изображен на сборнике древнегреческих мифов. Серый пока не добрался даже до половины, застряв на цикле про Тесея, но единственную картинку в книге невозможно не запомнить, особенно когда эта картинка на обложке.
Мама и Верочка явно не видят, что на куполе стоит атрибут совсем другого бога, и каждый раз Серый сдерживает нервный смешок, когда они с упоением крестятся на символ громовержца.
– Жаль, фрески придется замазать, – щебечет мама, размазывая штукатурку по стенам. – Но и ладно. Ты же новые нарисуешь, да Сереж?
Серый молчит, не соглашается, но маме того и не надо.
– Нет, все-таки там надо убраться… – пройдя мимо закрытых царских врат, вздыхает она и просит, выглянув наружу: – Верочка, пусть Михась подержит стропила! Я через окно попытаюсь залезть!
Верочка, расставляющая на большом покрывале тарелки с едой, говорит пару слов Михасю, и тот механической походкой робота идет выполнять поручение. Но маму ожидает разочарование – окна в алтаре целые, невредимые, а блики ничего не дают рассмотреть внутри. Разбить их у мамы не поднимается рука, о чем она со вздохом говорит.
– Ладно тебе, как только Прапор сделает новые рамы, тогда зайдем внутрь, – утешает ее Верочка и, услышав капризное кряхтение из корзины с детьми, быстро сует туда бутылочки с молоком. Кряхтение смолкает, раздается довольное чмоканье. – Пойдемте обедать уже!
Серый, Тимур, Олеся и Вадик тут же откладывают шпатели и ведра и рассаживаются на покрывале, впитывая аппетитные запахи пирогов и салатов. После работы всегда просыпается зверский аппетит. Серый вытирает руки и украдкой наблюдает за мамой.
– Да если бы Прапор сюда еще пришел, – досадливо бросает она, спускаясь на землю, и шлепает Михася по плечу. Тот послушно складывает стропила и, на пару секунд зависнув, глядя на мелкие красные цветы, растущие у церковной стены, набирает из них букетик и несет Верочке.
– Вот, любимая, это тебе. Красный так подчеркивает твою красоту! – говорит он, растягивая губы в улыбке, а в глазах – сплошной туман и купидоны.
Верочка хихикает, краснея. Олесю передергивает.
– Ну и жуть! – шепчет она Тимуру.
Тимур кивает и хмурится, не отрывая глаз от Михася. Верочка заканчивает резать огурец и, вскрикнув, трясет рукой:
– Ай! Блин, порезалась!
Она сует палец в рот, и Михась тут же говорит:
– Не надо в рот! Выплюнь и подними руку, так быстрее остановится.
Верочка послушно вытаскивает палец изо рта и поднимает руку. Кровь тонкой струйкой бежит по пальцу, и Серый видит, как плещется муть в глазах Михася, то становясь чернее, то рассеиваясь совсем, как он напрягается, словно перед прыжком. Кажется, что Михась сейчас кинется на Верочку и вопьется в ранку зубами, словно оголодавший упырь, и, судя по Тимуру, который замирает с вилкой в зубах, так считает не только Серый. Но Михась трясет головой, завороженно смотрит на кровь и удивительно трезвым голосом говорит:
– Дай мне. Я перетяну.
Верочка протягивает ему руку, и Михась заматывает на пальце нитку, чуть ниже раны. И держит, не отпускает, смотрит, облизывая губы…
– Ути-пути, какие нежности, – вдруг мерзким голосом говорит Тимур и гнусно ржет. – Принцесса порезала пальчик, да только вместо рыцаря у нее…
– Заткнись! – рявкает Михась так, что все подпрыгивают, и трясет головой, словно пытается вытряхнуть воду из уха.
Он трезв и очень зол. Тимур продолжает ржать, и Михась вскакивает, хватает за руку, стискивая так, что Тимур ойкает.
– Заткнись, щенок!
– Миша, ты чего? – пугается Верочка. – Миша, хватит, переста…
– И ты заткнись! – орет Михась и, сжав губы, уже сдержаннее говорит: – Не вмешивайся, Вера. Сидите. Мы сейчас тут… – он грубо пихает Тимура, и тот болтается в его руке, словно тряпка, – …потолкуем.
– Эй, попридержи коней, – начинает Вадик, приподнимаясь, но Серый тут же виснет на нем и изо всех сил впивается ногтями в руку.
– Сиди! Молчи! – одними губами произносит он. Вадик ничего не понимает, но слушается.
Михась утаскивает Тимура с кладбища так быстро, что это похоже на бегство. Верочка, мама, Вадик и Олеся растерянно хлопают глазами им вслед. Серый прерывает неловкую паузу покашливанием и предлагает приступить к салату.
Он прекрасно понимает, почему Михась так вцепился в Тимура и убежал. Хоть и удивляет, ведь до этого случая Михася ничто не прошибало.
Они обедают. Серому с каждой секундой становится все неуютнее, все сильнее свербит предчувствие беды. Он успокаивает себя тем, что Тимур прекрасно справлялся сам все это время, но что-то не дает покоя, грызет, шепчет, что тогда Михась был в своем уме, что надо пойти и проверить, как там Тимур…
– Ну где их носит? – говорит мама, когда Серый уже открывает рот, чтобы сказать о своем желании. – Я хотела сегодня лестницу доделать, а их все нет!
– Марин, давай уже закончим, – вздыхает Верочка. – Я еще пеленки развесить хотела, и дома убраться надо. И Прапора накормить, а то он наверняка опять про обед забыл.
– Ладно, на сегодня хватит, – уступает мама. – Но вы посмотрите только на Михася с Тимуром, а? Взяли и свалили прямо посреди работы! Ну кто так делает?! Так, всё. Сережа, Вадик, гляньте, куда они убежали.
Серый тут же вскакивает с места, хватает Вадика за рукав, подгоняя. Тот, как назло, не торопится: бурчит что-то нелицеприятное о том, что надо бы сначала пообедать, а остальное может подождать, быстро, почти не жуя, заталкивает в рот бутерброд, берет с собой кусок пирога и только потом поднимается, когда Серый уже приплясывает от нетерпения.
Вадику приходится очень постараться, чтобы нагнать Серого.
– Так, а теперь коротко и внятно, что за представление устроил Тимур? – спрашивает Вадик, едва они отходят на приличное расстояние.
– Тимур до недавних пор заменял Василька. Никто, кроме Прапора, не знает, – коротко, стараясь беречь дыхание, говорит Серый.
– Н-да… – тянет Вадик. – У вас тут, оказывается, еще веселее, чем я думал… И куда они пошли, как думаешь?
Серый пожимает плечами и вертит головой. Вокруг лишь кресты, ограды и памятники – нет ни черного пятна футболки Тимура, ни красной – Михася. В голову стучит мысль, что Михась предпочел уйти подальше, чтобы их точно не увидели, и Серый уверенно выходит с кладбища и идет к роще. Догадка оказывается верной – в роще у пруда мелькают яркие пятна. Черное лежит на земле, а красное стоит над ним…
– Ох ты ж ё!.. – охает Вадик, роняя остатки пирога в траву, и срывается с места первым. – Михась! Михась, стоять! Сука, остановись!
Серый отстает ненамного. Разум еще ничего не понимает, а ноги уже несут его на всех парах к Михасю, который просто и незатейливо месит Тимура ногами. Вадик налетает ворохом перьев, острых когтей и хриплых криков, как никогда похожих на воронье карканье. Михась, ошеломленный напором, отшатывается, закрывает руками лицо – Вадик совершенно в птичьей манере метит когтями в глаза – и, упершись спиной в дерево, сползает на землю.
Серый падает рядом с Тимуром на колени, обнимает за плечи, пытается заглянуть в лицо, ерошит пальцами в огненно-рыжих кудрях, боясь отыскать рану. Тимур подается навстречу, обнимает за пояс, его всего трясет, из груди рвутся то ли всхлипы, то ли кашель, и у Серого немного отлегает от сердца – побитый, но зато живой и в сознании.
– Прости, надо было сразу пойти за вами, – с раскаянием шепчет Серый.
Тимур мотает головой и кое-как разжимает руки.
– Ничего, я сам не… не ожидал… Вадик, перестань!
Вадик, точнее, огромная человекоподобная птица в одежде Вадика, косит в их сторону горящим красным глазом, переступает ногами.
– Хватит, – четко повторяет Тимур.
Птицу изламывает в судороге, перья медленно втягиваются внутрь тела, исчезает клюв, и Вадик, тяжело дыша, наподдает скорчившемуся Михасю ногой по бедру.
– Сука! Ты как, цел?
Серый помогает Тимуру сесть, тот морщится, осторожно трогает ребра, скулу, где уже наливается синий кровоподтек.
– Вроде да… – неуверенно отвечает Тимур. – Михась, твою мать… Ну ведь все как обычно было, какого хрена?!
Михась поднимает голову и начинает смеяться. Сначала тихо, потом все громче, увереннее. Смех перерастает в заливистый хохот, и Михась катается по земле, держась за живот, хватая воздух ртом. Его водянисто-голубые глаза слепо таращатся в пространство, и дикий смех звучит откровенно безумно. Вадик медленно, стараясь не делать резких движений, пятится подальше.
Между деревьев мелькают знакомые белые рубашки с кружевами, и к ним выходят хозяева.
– Что такое? Что за дикарские звуки? – говорит Юфим и брезгливо морщится.
Зет манерно машет рукой над ухом, словно отгоняя надоедливое насекомое, медленно обводит всех взглядом.
– Сергей Алексеевич, Вадим Алексеевич, Тимур Ильясович, – здоровается он кивком и с высоты своего величия интересуется: – Тимур Ильясович, вы целы?
– А руки? Ваши руки не пострадали? – обеспокоенно спрашивает Юфим.
– Да… – бормочет Тимур. – Я цел, руки тоже, спасибо…
Хохот резко стихает. Михась выпрямленной пружиной бросается под ноги хозяевам, падает на колени и кричит:
– Пожалуйста, я прошу, я умоляю! Я не могу больше! Я же… Я не хочу!
Зет, в которого вцепился Михась, молча смотрит на него сверху вниз и отворачивается. Юфим снисходит до пояснения:
– Ты отказался платить долг – мы отказались выполнять твои желания. Всё честно. Ты не наш раб.
Михась издает стон, выпускает руки Зета и корчится у ног хозяев, задыхаясь и трясясь от слез. Зрелище ужасное и жалкое.
– Верните его Васильку, – не выдерживает Серый. – Пусть уйдет к нему. Я прошу за него.
– Ох, Сергей Алексеевич, если бы это было так просто… – вздыхает Юфим.
– Вы не имеете права просить за него. У него другой хозяин, – коротко отвечает Зет.
– А свобода воли? – брякает Серый наобум. – У вас же всего три запрета!
– Точно. Вы же поставили границы дозволенного! – хлопает Зет себя по лбу. – Юфим Ксеньевич…
– Такого на нашей памяти еще не бывало, чтобы… – Юфим не заканчивает фразу, в задумчивости прикладывает палец к губам, оценивающе рассматривает Михася. Тот тихо трясется от слез. – Что ж, новые заповеди требуют исполнения, – продолжает Юфим. – Ты можешь побороться за свободу.
Рыдания прекращаются. Михась выпрямляется, неверяще смотрит на хозяев, и в его глазах разгорается надежда:
– Могу?
– Можешь, – кивает Юфим. – В конце концов, здесь имеет место покушение на твою волю.
– Я… Спасибо! Благодарю! – Михась, задыхаясь от счастья, прикладывается губами к руке Юфима, вскакивает и, взглянув на Тимура, Серого и Вадика так, словно только что заметил их присутствие, быстро уходит.
Хозяева несколько секунд смотрят ему вслед и, наконец, обращают внимание на остальных.
– Тимур Ильясович, вы можете идти? – спрашивает Зет.
Тимур поднимается на ноги, думает пару секунд и снова опускается на землю, хотя если бы Серый не успел подхватить его под локоть, это больше походило бы на падение:
– Знаете, я, пожалуй, еще посижу. Вы же не против?
– О, конечно, можете отдыхать, сколько угодно, – смеется Юфим.
– Но я полагаю, вам будет жаль пропустить самую захватывающую битву в жизни, – добавляет Зет и с церемонным кивком прощается: – До скорой встречи.
Как только их фигуры скрываются за деревьями, Вадик перекидывает вторую руку Тимура через плечо. Вместе с Серым они ставят его на ноги.
– Всё, пошли. Ногами двигай, – бросает Вадик.
– Вадик, ну подожди ты! – Серый не успевает за братом, тот слишком быстрый. – Ну куда ты так торопишься?
– Серый, ну в кого ты такой тормоз?! – рявкает Вадик, и в его глазах вновь мелькают нечеловеческие огни. – Почему тебе вечно разжевывать надо?
Серый обиженно сопит.
– И ничего я не тормоз… Просто думаю о том, что прямо перед глазами!
– А надо думать о том, как именно Михась собрался добывать свободу! Тимка…
– Меня сейчас стошнит, – слабо выговаривает Тимур и наклоняется.
Вадик едва успевает отдернуть ногу, чтобы та не попала под рванувший из Тимура обед. Серый чувствует чужую боль, дрожь и слабость почти как свои, и ему очень хочется плюнуть на всё и всех, отвести Тимура в тенек и приложить к его синякам что-нибудь холодное. До Михася и его свободы ему нет дела.
– Тимур, тебе надо полежать, – говорит Серый, обеспокоенно заглядывая Тимуру в глаза.
– Потом, – хрипит Тимур и перебирает ногами, стараясь не сильно наваливаться на них с Вадиком. – Там Олеся… Что-то случится с Олесей…
Серый вспоминает, как сам ерзал от предчувствия, и замолкает, ускоряет шаг.
Они возвращаются к церкви и видят, что мама, Олеся и Верочка спокойно сидят за накрытым обедом, а Михась, вновь влюбленный по уши, воркует над Верочкой. Та улыбается, млеет в его объятьях и ничего вокруг не видит.
– Вернулись – и года не прошло, – ворчит мама, глядя на приближение ребят исподлобья. – Ешьте быстрей. И раз уж со стройкой мы на сегодня…
Олеся, сидящая к ним спиной, поворачивается – и ее громкий вскрик перебивает ворчание:
– Тимур! Что случилось?
Серый и Вадик дружно отшатываются – так стремительно Олеся бросается к Тимуру. Она ощупывает его, самыми кончиками пальцев обводит синяки, чтобы не причинить лишней боли. В огромных девичьих глазах бьется испуг. Тимур расслабляется, медленно оседает на землю.
– Да так… не вписался в поворот, – отвечает он, бросив расфокусированный взгляд за спину Олеси, и самыми губами произносит: – Бежим. Одни. Сейчас.
Серому всегда нравилось, что в экстремальной ситуации Олеся умеет мгновенно соображать. Вот и сейчас она без лишних вопросов и глупых лишних движений помогает Тимуру подняться и говорит:
– Я отведу его домой, ему нужно лечь.
– Погоди, – вмешивается мама, наконец-то обратив внимание на синяки. – Тимур, это что такое? Кто тебя так отделал?
– Сам, – хором отвечают Серый, Вадик и Тимур, и получается у них это настолько честным тоном, что мама, конечно же, не верит.
– Так… – она нехорошо прищуривается, выпрямляется, складывает руки на груди и оглядывается на Михася. – Миша, признавайся, твоя работа?
Сладкая парочка отрывается друг от друга: Верочка поворачивает голову и ахает, Михась же смотрит на Тимура безо всякого выражения, прежними стеклянными глазами.
– Михась? – угрожающе спрашивает мама. – Это ведь ты сделал?
Лишенные всякого разума глаза моргают, муть в них дрожит, осыпается, взгляд оживает… и вновь тухнет, стоит только Верочке подать голос:
– Да вы что, с ума сошли?! Это не Миша!
– Не прикрывай его, Вера. Мы все видели, как Михась утащил Тимура, – не уступает мама. – Это точно он. Вадик и Серый не стали бы его бить…
Михась морщится, трет лоб, не отрывая глаз от разукрашенного лица Тимура. Он почти приходит в себя, но Верочка тут же сталкивает его обратно:
– Тимур сам ударился, они же сказали!
Мама, с разочарованием вздохнув, обращается прямо к Михасю:
– Михась! Я согласна, что Тимур повел себя отвратительно, но это уже чересчур…
Борьба на лице Михася становится почти осязаемой.
– Миша не такой. Он очень заботливый. Да он меня тронуть лишний раз боится, от вида крови чуть не падает! – взвизгивает Верочка.
Серый даже не видит движения – настолько стремительно Михась впивается Верочке в горло. Его лицо искажается от ярости, изо рта брызжет слюна:
– Заткнись! Заткнись! Не смей открывать рот! Не решай за меня!
Мужские пальцы, сильные, твердые, привычные к тяжелому труду, сминают тонкое горло с такой легкостью, словно это картон. Верочка изумленно и непонимающе распахивает глаза, пытается оторвать от себя руки, глотнуть воздуха, но Михась сильнее.
– Это тебя я боялся обидеть! – трясет он ее и наотмашь бьет по щеке. – Тебя, сука ты такая, тронуть боялся! Ведь ты женщина, моя женщина! Я от самого себя тебя защищал, потому что принципы! А ты… из меня… Сука!
Забыв обо всем на свете, Серый бросается вперед, виснет на Михасе, пытается оторвать от Верочки, пока не поздно. Но тот не обращает внимания на удары, ярость захлестывает его, делает дьявольски сильным и нечувствительным к боли. Серый пытается достать до горла и глаз, отвлечь, переключить на себя. Михась мажет по нему диким взглядом, его рука на мгновение опускается к большому набедренному карману, а потом Серый получает толчок в плечо. Странный, словно пальцы прошли сквозь кожу да так и остались там.
Грохочет выстрел, и Михась с воем валится на землю, схватившись за ногу. Верочка же, красивая, нежная, валится на землю, складывается, как не могут живые, смотрит в небо огромными светлыми глазами, и в них все еще плещется изумление. Взглянув на ее неподвижное лицо, на струйку крови на виске, на изуродованную шею, Серый понимает, что у нее нет ни единого шанса.
– Ты убил ее… – выдыхает он, отшатывается, натыкается на ворох жестких черных перьев и прижимается к боку Вадика – ноги не держат. – Вера… Верочка…
– Серый, – напряженно шепчет Вадик, и его острые когти настойчиво впиваются в бок. – Серый, это потом. У нас большая проблема.
Серый не сразу понимает, что говорит Вадик – мертвая Верочка никак не отпускает. Мелькает понимание, что здесь это не навсегда, что Верочку можно вернуть, было бы желание. Лишь тогда Серый неохотно поднимает взгляд и видит смертельно бледную маму. Ее глаза огромны от шока, волосы стоят дыбом, а руки, хоть и дрожат, но держат пистолет твердо. И этот пистолет направлен на них, Серого и Вадика.
– Что… Где… Где мои сыновья? – кое-как выговаривает мама.
– Мам? – с недоумением спрашивает Серый, и по ушам бьет еще один выстрел.
Пуля выбивает фонтанчик земли между ними и мамой.
– Не смей! – визжит мама. – Не смей называть меня матерью, нелюдь!
Серого держит Вадик – и да, черт возьми, Вадик действительно выглядит как чудовище из фильма ужасов, – но почему же и его тоже…
Мысль спотыкается. Серый медленно осматривает себя. В глаза лезет черно-белая челка, а в плече, туда, куда толкнул Михась, торчит рукоять небольшого ножа и медленно намокает рукав ветровки. Но пятно не красит зеленую ткань в красный цвет. Жидкость, которая течет по руке и капает с пальцев, бледно-розовая, почти прозрачная, совсем не похожая на кровь.
Серый нервно облизывает губы, снова поднимает взгляд. Тимур с Олесей, которые всё это время стояли за спиной мамы, медленно начинают пятиться.
– Мы всё объясним. Опусти пистолет, пожалуйста, – спокойно говорит Вадик.
Он глубоко дышит, явно пытаясь успокоиться, но у него получается привести в порядок только лицо – когти всё никак не исчезают.
– Где мои сыновья?! Что вы с ними сделали? И… – в глазах мамы вспыхивает озарение, и она резко оборачивается, беря Олесю с Тимуром под прицел, отходит так, чтобы видеть всех сразу. – Ты ведь тоже, Тимур, или как там тебя?
Тимур с Олесей встают.
– Как вы догадались? – уныло спрашивает Тимур, даже не пытаясь отпираться.
– Синяк, – торжествующе говорит мама. – Он слишком синий. А должен быть красным, ведь ты получил его не больше пары часов назад! Олеся… Ты Олеся или…
Олеся, метнув на парней виноватый взгляд, с визгом отскакивает от Тимура:
– Мамочка моя!
Она всегда соображала очень быстро.
– Не двигайся! – рявкает мама и смотрит на Михася.
Он перестал выть и теперь просто сидит рядом с телом Верочки, с сожалением гладя ее по волосам и потеряв интерес ко всему остальному. Его рана сочится кровью, и это немного успокаивает маму. Она, не отводя взгляда от Тимура, Серого и Вадика, дергает дулом в сторону Олеси:
– Бери нож.
– А? – Олеся хлопает чистыми голубыми глазами и обижается: – Марина, ты что? Я не такая!
Мама не покупается на спектакль:
– Руку порежь. Порежь, кому сказала!
Олеся поднимает маленький нож, которым совсем недавно резала овощи, с нервным взвизгом режет палец – и мама выдыхает. Кровь Олеси красная.
– Забери детей, – говорит ей Михась и встает, морщась от боли. – Иди, не бойся. Присмотри за ними, ладно?
Олеся, косясь на маму, принимает корзину с девочками. Дети смотрят вокруг, удивленно хлопают светлыми глазами, вертят головами. Выстрелы их ничуть не напугали.
– Михась, – зовет мама, все еще не сводя пистолета с Серого, Вадика и Тимура. – Михась, свяжи их.
Серый теряет дар речи. Михась только что убил Верочку! Неужели маму это совсем не трогает? Не может же она быть настолько испугана ипостасью Вадика и белой кровью, чтобы наплевать на это? Или… Или может?
Мама зовет, но Михась разворачивается и, припадая на раненую ногу, идет к запертым воротам со словами:
– Сама разбирайся, Марина.
– Михась? Ты куда? – в голосе мамы слышится паника.
– В никуда, Марина, – сквозь зубы отвечает Михась. Слова вылетают с тяжелыми выдохами, лицо кривится от боли, но он упрямо подходит к воротам и опирается на столбик. – Я ухожу. Надеюсь, человеком.
Он кладет руку на цепь, запирающую ворота, и выдыхает:
– Я здесь, Василек.
Из зарослей молча вылетает ворон, садится на черную завитушку у руки Михася, смотрит на него и каркает ему в лицо. Серый даже на мгновение забывает о том, что Верочка лежит мертвая, а сам он вместе с Вадиком и Тимуром рискует быть застреленным собственной матерью. Михась… рассыпается золотистыми искрами хмари. Она кружит в воздухе и медленно оседает на землю, на упавшую одежду, словно мелкий металлический песок. Ворон издает еще одно карканье – и остатки спокойствия мамы лопаются, словно туго натянутая струна.
– Сдохни! Сдохни! Сдохни! – кричит она и стреляет в птицу.
Серый успевает заметить, как пули выбивают искры из толстых чугунных прутьев, всего в ладони от ворона, как Олеся в обнимку с корзиной ныряет под крылья мраморных ангелов на могиле Грозовых, а потом Вадик мощным толчком отправляет его к церкви.
– Беги!
«А ты?!» – хочет закричать Серый, но ноги уже сами перемахивают через тарелки, несут его к стенам, а рядом мчится Тимур.
Выстрелы сливаются в сплошной грохот, уши закладывает. Серый ничего не слышит. Затормозить и оглянуться на упавшего Тимура вопреки инстинкту самосохранения его толкает импульс, чувство. Серый рывком затаскивает его по ступенькам, толкает в тень и сам падает от мощного толчка в спину. Внутри разливается жаркая боль, становится трудно дышать. Он переворачивается на бок – рука, из которой всё еще торчит нож, шевелится с трудом – изнутри рвется кашель. На серый пол летят капли бледной розовой жидкости, которая теперь течет в его жилах вместо крови. Голова кружится, руки совсем не держат, и Серый падает на живот, не в силах двинуться с места. В глаза бьет солнце, такое яркое на чистом небе, щеку холодит каменный пол. Серый моргает, поворачивает голову, чтобы посмотреть, что с Вадиком, и взгляд плывет по каменным сводам.
Всего в двух шагах, под укрытием стен скорчился Тимур. В золотых глазах плещется ужас, бездонное море ужаса.
– …придите! Я прошу защиты и спасения… – читает Серый по губам и смотрит дальше, туда, где у подножия лестницы, неестественно вывернув шею, лежит Вадик.
Среди вороха черных перьев, птичьих когтей и алых брызг чистое человеческое лицо выделяется особенно ярко. Вадик не выглядит мертвым, хоть его тело изрешечено пулями, а Серый только и может думать о том, что у него кровь по-человечески красная. Мама перешагивает через Вадика, неторопливо поднимается по ступенькам, безжалостная, красивая, пахнущая порохом, словно богиня войны, и останавливается над Серым, прицелившись ему в лоб. Тимур шарахается в глубину, под ненадежную защиту теней и закрывает себе руками рот.
– У меня осталось еще четыре пули, – говорит она, и, несмотря на то что по ее щекам текут слезы, взгляд у нее острый, безумный, а голос твердый и рука не дрожит. – Повторяю в последний раз, где мой сын? Где Сергей?
Серый делает вздох – в груди что-то булькает – и сипит:
– Это я… Правда я… Меня изменили…
– Я. Не. Верю! – чеканит мама. – Он сказал бы мне сразу! Вы где-то его держите! Где-то прячете… – ее взгляд падает на царские врата. – Точно!
Она вновь смотрит на Серого, ее палец на спусковом крючке напрягается, и он закрывает глаза, с обреченностью понимая, что сейчас его убьет собственная мама.
– Марина Викторовна!
В церкви выстрел звучит в десять раз сильнее, бьет по голове так, что все прочие звуки словно погружаются в воду, выбитая пулей крошка больно впивается в щеку и шею. Серый моргает, не понимая, почему еще жив, и всё вокруг качается.
Мама все еще стоит над ним, но пистолет уже нацелен не на него, а на Зета и Юфима – почему-то их Серый видит как-никогда четко.
– Вы, – говорит она, и ее голос звучит далеко, почти неразборчиво. – Я должна была сразу догадаться. Верните мне моего Сережу!
– Марина Викторовна, но вы же хотите его убить. Мы, конечно же, не вмешиваемся в ваши внутрисемейные дела, но подобная просьба отдает безумием.
Кто говорит, Серый не понимает, но ему все равно. От самого факта, что пришли хозяева, все расслабляется и поет в облегчении. Только вот Вадик… Но ничего, ведь стоит только пожелать – и все встанет на круги своя…
– Эта тварь не мой сын! – с отвращением говорит мама, и Серый вздрагивает. – Но, надо признать, подделка очень убедительная. Когда вы их подменили? Не врите, что это мой сын! Мой сын ни за что бы не промолчал, если бы с ним случилось такое!
– Ох, Марина Викторовна, – сокрушенно вздыхают хозяева хором. – Дети меняются, и совсем не так, как того хотят родители. Вы хотите, чтобы мы вам вернули вашего прежнего сына, послушного милого мальчика, у которого не было от вас никаких тайн? Увы, вернуть, как было, не под силу даже времени.
– Не заговаривайте мне зубы! Мне нужен мой сын, живым и невредимым!
– Что в таком случае мы получим в благодарность? – звучит вопрос, и на этот раз Серый узнает Юфима. – Марина Викторовна, вы ведь нас так и не отблагодарили за все, что мы сделали.
– Я благодарила… – начинает мама и осекается.
Она благодарила, но не хозяев – Бога.
Мама щурится, оглядывается на Серого и, переложив пистолет в другую руку, снимает с себя сережки.
– Это самое дорогое, что у меня есть.
Хозяева смеются.
– Вы предложили нам память? В мире, который избавляется от прошлого, это самая никчемная вещь! Ничто! – смеется Зет.
– Увы, Марина Викторовна. Все это время вы шли не тем путем. Человек не должен бежать от своих желаний, он должен их принимать. Желания вскрывают суть людей, позволяют заглянуть в самые глубокие закоулки души. Способность остановиться и отказаться от желания показывает волю. Но вы с самого начала не прислушивались к своим желаниям, а когда прислушались… Что ж, тут бессильны даже боги. Впрочем, у вас есть последняя попытка. Вы можете пойти со своими сыновьями. Дорога младшего для вас уже давно закрыта, но вот старший… – Юфим оглядывается на груду перьев, и та в ответ шевелится, когтистая лапа тянется к окровавленной голове, цепляется за волосы. Вадик хрипит, глядя на Серого полными боли глазами, отрезает острыми когтями прядь за прядью. В хрипе Серый различает свое имя. – Старший вполне мог бы заплатить за проход и унести вас в свой дом, ввести в сонм тех душ, которые могут когда-нибудь…
Но мама не слушает.
Первый выстрел попадает Юфиму под ключицу. Он замолкает, хватается рукой за грудь, поднимает взгляд на Зета и, покачнувшись, говорит с тихим выдохом, в котором слилась досада и печаль:
– Я так и знал… – и, падая, смотрит на близнеца. – Зет…
Зет подхватывает его, прижимает к себе и опускается на колени, прижимаясь губами к виску и ладонью закрывает ему глаза:
– Не смотри, Юфим.
Второй выстрел достается Зету. Мама стреляет ему в голову, а когда хозяева падают, подходит и добивает Юфима последней пулей – в лоб.
Наступает воистину мертвая тишина – только Тимур тоненько скулит от ужаса. Девочек не слышно, и Серый искренне надеется, что Олесе удалось убежать и добраться до дома. Там у них автоматы, патроны, они с Прапором сумеют отбиться…
Мама бросает пистолет, оглядывается – Тимур вжимается в стенку сильнее – и, перешагнув через Серого, идет к царским вратам.
– Он точно там, – бормочет она, на ходу вытирая слезы со щеки. С каждым шагом в ее глазах разгорается фанатичный огонь. – Там. Я знаю, стоит только хорошенько попросить…
Серый поворачивается на спину, цепляется за рукав, не оставляя надежды объяснить и убедить, но мама брезгливо отбрасывает его руку, бежит и открывает алтарь.
Створки распахиваются так легко, словно и не было никаких замков. Но изнутри вылетает огромное облако рыжей хмари, и Тимур вскакивает, крича во всю глотку:
– Хмарь! Олеся, хмарь!
Серый дергается, шевелит ногами и здоровой рукой, хотя все тело ужасно болит и протестует от каждого движения. Хмарь растет, ширится, налетает, вытекает из церкви, заполняет кладбище, затмевает все небо. В глубине церкви Серый слышит маму. Она мечется по алтарю, зовя:
– Сережа! Сережа, ты здесь?
Серый открывает рот, чтобы ответить, но тут его хватает Тимур.
– Молчи! – шипит он. – Пожалуйста, молчи и держись! Слышишь? Мы выйдем отсюда.
Рыжая мгла настолько густая, что Серый не видит ничего перед собой – лишь всполохи. Они с Тимуром бредут, пьяно качаясь, нашаривают ступеньки.
– Держись, – уговаривает Тимур. – Пожалуйста, только двигайся.
А Серый слышит позади яростный визг, и ему уже ничего не хочется: ни двигаться, ни быть.
– Тимур! Вы где? – слышится голос Олеси, и дети наконец-то начинают громко плакать.
– Здесь! – отвечает Тимур и выдыхает – ступеньки кончаются, под ногами шелестит трава.
Они делают пару шагов, и из хмари на них выходит Олеся. Она тоже плачет. Девочек она примотала ветровкой к своему животу, и те извиваются, ревут, отчаянно молотя ручками ей в ребра. Олеся придерживает их руками и идет медленно, словно утка.
– Вы здесь! – улыбается она.
– Это ты во всем виноват! – прямо за спиной Серого раздается мамин визг.
Одно бесконечное мгновение Тимур смотрит ему прямо в глаза, а потом хватается на рукоять ножа, который все еще торчит из плеча Серого.
– Прости, – шепчет Тимур и, вытащив нож из раны, ныряет в хмарь.
Серый не успевает даже подумать – лишь оглянуться. Словно в театре теней он видит, как Тимур бьет маму в живот, заходит за спину, оттягивает голову за волосы и красивым, отточенным движением виолончелиста режет ей горло. Она хрипит, падает, схватившись за шею, и ее силуэт рассыпается.
Кажется, Олеся что-то говорит сквозь рев детей, а Тимур его теребит, тащит на себе, уговаривая идти. Серый не знает, что, зачем и почему – слишком много случилось, слишком быстро. Мозг ничего не понимает и не хочет понимать, а тело ноет от боли. Отупев, Серый уступает усталости, валится всем весом на Тимура и падает, замирает. Уступает хмари в единственном желании, чтобы все закончилось.
Тимур ахает – не удержал! – и бросается к Серому.
– Серый, пожалуйста, держись…
Они с Олесей хватают его за руки, тянут, дружно плача. Тимур уже давно рыжий и златоглазый. Волосы Олеси светлеют еще сильнее, завиваются тугими локонами, кожа, наоборот, становится смуглой, почти бронзовой, а глаза наливаются яркой небесной голубизной.
А Серый смотрит на них, не шевелясь, и не понимает, почему не рассыпается, как Михась, мама, тело Верочки и сотни людей до него. Спустя несколько секунд это доходит и до Тимура с Олесей. Они переглядываются и, глотая слезы, неуверенно встают.
Хмарь кружится вокруг них красивыми вихрями, золотится от малейшего движения. Тимур с Олесей неподвижно стоят в ней, целые и невредимые, и их кожа, слишком гладкая для людей, сияет.
– Что-то как-то щекотно внутри… – шмыгает носом Олеся и сгибается в приступе кашля.
Из нее выливается хмарь и рассеивается в окружающей их дымке. Олеся выпрямляется, отплевывается, вытирает рот и, взглянув на порезанную ладонь, ойкает:
– А царапина-то белая!
Она протягивает руку, показывает на твердую белую, похожую на стеклянную, корочку на месте пореза. Дети пинаются, ревут, одна из девочек чуть не вываливается из ветровки, и Олеся вновь хватается за нее.
– Пожалуй, на этом можно закончить, Зет Геркевич, – раздается голос Юфима. – Три, конечно, не семь, но тоже весьма достойное число.
– Не забывайте про Марью и Дарью, Юфим Ксеньевич. Но им пока что простительно быть железными людьми, – отвечает Зет. – Согласен. На этом достаточно.
Дети замолкают как по команде. Хмарь застывает и постепенно поднимается, скатывается с холма, словно кто-то огромный стягивает с него лоскут ткани. Вновь открывается сочная зеленая листва, вновь видны могилы, остатки незаконченного обеда и кучки одежд – единственного, что осталось от Михася, Верочки и мамы.
С могилы Грозовых сходят Юфим и Зет. Юфим потирает свежий шрам над ключицей, Зет трет висок, а в остальном они по-прежнему прекрасны и ослепительны, даже кружева на манжетах не запачкались.
Юфим с лучезарной улыбкой обнимает Тимура и Олесю.
– Наш храбрый музыкант! Прекрасная рукодельница!
– Ой, там же Прапор! – вдруг вспоминает Олеся.
– Уверяю вас, моя дорогая Олеся, Прапора там уже нет, – любезно говорит Зет. – И я даже без осмотра скажу, что ничего для хрустального человечества из него не получилось. Хмарь сожрала его, оставив лишь протез, который он сделал себе из ясеня, когда отрезал свою правую ногу. Поликарп так растворился в своих желаниях, что возжелал сделать себе даже тело. Мне искренне жаль, – его глаза останавливаются на Сером, и он сочувственно улыбается. – Кажется, наш художник нуждается в помощи.
Из горла Серого вырывается рыдание, из глаз брызжут слезы. Зет склоняется над ним, гладит прохладной рукой по лбу и шепчет:
– Поспите немного, Сергей Алексеевич. Поспите – и вам станет лучше.
Серый видит, как Тимур и Олеся оседают от прикосновения Юфима, откидывает голову на землю, и беспамятство принимает его в объятья.

Эпилог

– Болит?
– Немного. Хотя бы на этот раз это было быстро и вас не мучили, как я боялся. Михаил и Марина… располагали к подобным предположениям.
– Признаться честно, я думал, что это будет противостояние Михаила и Марины. Как жаль. Михаил столько лет держал своих демонов в узде, он должен был пройти все испытания! Но… Что ж, железное человечество обладает определенной долей непредсказуемости… Присядьте, Юфим Ксеньевич, я же вижу, что ваша боль вовсе не так мала, какой вы хотите ее показать. Распорядиться насчет свежего лимонада?
– Лучше чаю. Как ваша голова, Зет Геркевич?
– Я не успел осознать боль, она меня не преследует…
Порыв ветра колышет легкий тюль, и по музыкальной комнате летит ветер. На столике появляется поднос с пряниками. Из носика пузатого чайника струится пар. Юфим любуется голубым узором на белом фарфоре и рассеянно потирает шрам над ключицей.
– Теперь у нас есть музыкант, художник и рукодельница. Хоть бы отец не прислал еще картин – у нас еще предостаточно работы, – вздыхает Юфим. – Поликарп Афанасьевич растворился в сути, что мы будем делать, если кузнецом станет барышня? Это попросту неприлично!
– Необязательно она будет именно кузнецом. Кто меня по-настоящему беспокоит, так это наш художник, – Юфим смотрит на улицу и вздыхает. – Художник, будьте любезны, подайте к чаю сервиз с гжелью.
Серый приходит на зов, кланяется и ставит на столик две изящные чашки. Зет наливает чай брату, себе и, опустившись в кресло, вдыхает аромат. Юфим искоса посматривает на Серого.
А Серый стоит посреди комнаты, глядя на свои руки. Они прозрачные, с золотистыми солнечными зайчиками на гранях, бестелесные, разумеется. Ведь тело там, за окном, спит под землей, проросшее плющом. Серый чувствует, как оно сворачивается в комок. Сон будет длиться долго, пока хмарь не разъест старый мир до основания, и кончится лишь тогда, когда пробьет час нового. Творцы проснутся, выйдут из всех садов и крикнут из воронов всех тех, кого любили, о ком скучали, чтобы они пришли и помогли в становлении нового человечества. Лишь тогда душа Вадика вновь обретет тело. Впрочем, иногда, после служб хозяев, он прилетает с другими на кладбище. Можно сходить посмотреть, но кто именно среди воронов Вадик, Серый пока не знает – они все одинаковые.
Зет переводит взгляд за окно, на стену, по которой ползет плющ. Растение слабое, вялое и цепляется за нити неохотно, на самых кончиках сохнут листья.
– Пусть повар приготовит заварные пирожные, – говорит Юфим. – Не могу успокоиться.
– Всё еще болит? – участливо спрашивает Зет.
Юфим совсем не по-дворянски угукает. Зет пересаживается в кресло близнеца, обнимает за шею, ласково ерошит светлые пряди на затылке, пропуская их сквозь пальцы. Юфим охотно подается в объятья и замирает, глядя на Серого.
– Он должен творить вместе с защитницей-матерью, а она не прошла ни одного испытания… Ему плохо и одиноко, невозможно спокойно спать…
Да, при мысли о маме Серому становится даже больнее, чем от тоски по Вадику. Ведь если бы он не молчал, если бы рассказал об изменениях сразу, возможно, тогда они спокойно спали бы в теплой земле холма вдвоем.
Хозяева правы – Серому плохо. Поэтому он часто выбирается из тела, гуляет по саду, разговаривая с такими, как он, и выполняет мелкие поручения хозяев – не может видеть сны, как Тимур и Олеся. От мыслей о Тимуре тошно, хоть он вообще ни в чем не виноват. Верочка… Верочке не суждено ничего. Она не прошла испытания, ее никто не ждет. Михась… Михась, наверное, тоже, ведь васильки на холме зачахли. А может, он у воронов. Серому все равно.
Не зная, чем себя занять, Серый возвращается в себя и крепче смыкает веки. Тихие голоса братьев пробиваются сквозь сон, убаюкивают.
– Сыграем приглашение? – спрашивает Зет.
– Позже, – отвечает Юфим.
За окном раздается звонкий детский смех, и хозяева улыбаются.
– Марья и Дарья очаровательны. Что это за игра, Юфим?
На дорожке, разрисованной мелом, прыгают две девочки. Одинаковые платья, одинаковые косички, одинаковые лица – они совсем не похожи на тех младенцев, которыми были совсем недавно. На вид им уже около шести-семи лет.
– Кажется, классики, – тихо отвечает Юфим и вздыхает, глядя на тонкие веточки плюща, ползущие по стене: Серый видит хозяина не зрением – листьями. – Художнику придется тяжело.
– Он один из первых хрустальных людей. А его брат успел пожелать воссоединения. В новом мире они обязательно встретятся, – успокаивающе отвечает Зет.
Да, Серый знает и живет этой надеждой.
– Но отныне они разделены, – возражает Юфим. – Он творец, первый, равный нам, возможно, будущий бог, а его брат – всего лишь душа, получившая шанс в новом мире.
– Кто знает, как повернется их судьба, – тихо говорит Зет, глядя в окно. – Художнику и другим только предстоит построить мир и вывести законы. Если он догадается… Мы же догадались, что девочки способны стать нашими детьми, да, соловушка моя?
Раздается соловьиная трель.
– Всё же художнику стоит найти защитницу-мать, – бормочет Юфим, глядя на сборник древнегреческих мифов, стоящий на книжной полке рядом с картиной. На картине – совсем не такой, какие висят в галерее, – двое мальчиков пасут быков. Один сидит с лирой, другой, рисуясь, держит на весу огромный камень. Хозяева любуются картиной и пьют чай. Марья и Дарья скачут по дорожке возле цветущего жасмина, и звучит на два детских голоса считалка:

Блаженно золото невинностью своей —
Во сне избрало роль защитников людей.
Ему на смену сотворили серебро,
Что за невежество в Аидов мрак сошло.
К древку из ясеня приладил бронзу Зевс…
В потопе гневном уцелел лишь внук небес.
Из той семьи героев веха расцвела —
Погибель в бойнищах кровавых суждена.
Железом выродился ненасытный люд,
Внемли, забывший: настигает всюду суд.
Пусть возродится хрусталем чистейшим вспять
Всё не рассыпавшееся… А там как знать?

Да, Серый знает, что родную маму он больше никогда не увидит, но слова хозяев все равно успокаивают – одиночества не будет. Преисполненный надеждой, он засыпает.

* * *

Анна поправляет налобный фонарь, оглядываясь. Разбитая дорога, сквозь которую растет вездесущий американский клен, не располагает к длительным прогулкам, но другого пути нет, и путь приходится выбирать с умом, чтобы три человека могли пройти хотя бы цепочкой и не останавливаться. Хмарь густая, такая густая, что не видно деревьев, растущих на обочине, а впереди можно увидеть лишь жалкие пару метров. Золотистые искры блестят от каждого движения, заворачиваются в спирали, а Анне невыносимо хочется остановиться и самой стать такой же спиралью, как и ее дочь когда-то…
Но нельзя. Она старшая среди их троицы. Двое – всего лишь подростки. Да, обученные, но как самый разумный человек она обязана найти им надежное убежище для зимовки и передать знания.
Толик сосредоточенно сопит за спиной – бережет дыхание. Самый сильный среди них, он несет на себе почти все припасы. Его пальцы в полуперчатках сжимают ладонь почти до боли, но Анна не жалуется. Он живой, и он рядом. А вот Элю почему-то не слышно.
– Эля, не молчи! – окликает Анна.
– А чего говорить-то? – отзывается Эля.
– Что-нибудь!
Анна оглядывается, ища просвет в рыжей мгле, но ничего не видит.
– О, слышите? – вдруг говорит Толя. – Музыка.
Анна прислушивается и действительно различает в тишине и шорохе шагов тонкую, почти неслышную мелодию. По правую руку фонарь выхватывает поворот с заржавевшей табличкой, и Анна без колебаний сворачивает туда, к источнику музыки. Ведь если там музыка, значит, есть безопасное место. Ни один здравомыслящий человек не включит плеер в хмари.
Эта тропа чистая, ни единой трещинки, ни одного росточка. Анна с облегчением перестраивает их троицу в шеренгу, и они свободно идут до тех пор, пока хмарь вдруг не кончается. Зеленые деревья бьют по глазам, и под красивейшей старинной аркой с надписью «Хозяева примут тебя благосклонно, пока не походишь на Эрисихтона» их встречают двое.
– Здравствуйте, странники. Вы, наверное, устали с дороги? Проходите, отдохните, баня уже прогрелась. Меня зовут Юфим Ксеньевич, я хозяин этого славного имения, – предлагает светлый.
– Проходите, будьте гостями, – присоединяется темный. – Но помните о законах гостеприимства. Можете звать меня Зет Геркевич, я хозяин этого славного имения.
Голоса у них мелодичные, выговор мягкий, слегка певучий. Улыбки одинаковые, а лиц, скрытых в тенях, почти не видно. Закат пламенеет на темных рубашках, придавая им алый оттенок. Зеленеют деревья, и напротив ворот бессильно клубится хмарь. И разумеется, Анна, а вместе с ней Толя и Эля ступают на мощеную дорожку, ведущую сквозь пышный сад к старинной усадьбе.